# Уральский культурный форум# Год театра в России

Для того чтобы сделать портал Культура Урала удобнее для Вас, мы используем файлы cookie.
Хорошо

Выберите регион, информация по которому Вас интересует.

Кама Гинкас: «Я – фанат театра»

Cамые запоминающиеся высказывания мастера на Уральском театральном форуме

В начале июня в Екатеринбурге состоялся Уральский театральный форум, который собрал профессионалов от театра со всего УрФО. Помимо профессиональной программы, форум подготовил и события для театральных зрителей. В частности в рамках продолжительного проекта «Сквозное действие» все желающие могли встретиться с режиссером Камой Гинкасом. Портал "Культура-Урала.РФ" записал самые запоминающиеся высказывания мастера

В последние 10 лет постоянно говорят, что система Станиславского устарела, что она – для бездарных артистов, и так далее. Мне просто противно это слушать, потому что люди [которые так говорят – прим.ред.] просто не знают, что это такое. Не знают этого инструментария, этих лекарств, не знают тех вещей, которые побуждают артиста действовать. На английском языке это называется acting, то есть играть – это и значит «действовать». Часто это слово очень примитивно понимают: как будто действовать подразумевает ругаться, драться, спорить, негодовать и так далее. Но ведь даже сейчас вы действуете на меня своим молчанием, своим вниманием или неполным вниманием, а я действую на вас словесно. Да, я говорю много, иногда даже говорю умные вещи, но дело совсем в другом. За время этого действия мы вступаем в новые взаимоотношения, во взаимодействие.

Я завидую людям, которые обращают внимание на природу, на цветочки, воздух и всякое такое. Я только сравнительно недавно стал обращать на это внимание, но это стало потрясающим открытием для меня.

Вот мы читаем «Вишневый сад» Чехова. Чувствуем живых людей, и ремарки так много нам говорят. Это наша профессия – сделать так, чтобы эта бумага, буквы превратилась в живую жизнь. Причем живая жизнь по сигналу, по занавесу начинается и дохнет, когда занавес опускается. А потом почему-то через дня или неделю опять оживает.

Режиссер и артист с помощью сценографа, художника, декоратора и с помощью пространства создают живую среду. И она возникает от того, что происходит между персонажами, между артистом и зрительным залом, между артистами и звуком, между артистами и пространством, между артистами и светом.

Я понятия не имею, что влияло на мое творчество. Очень не люблю это слово. Мы с Генриеттой Наумовной [Генриетта Яновская, супруга Камы Гинкаса и главный режиссер Московского театра юного зрителя – прим.ред.] никогда не говорили и сейчас не говорим: «Я – режиссер». Это почти то же самое, что сказать: «Я – творец». Бродский говорил: «Я сочиняю стишки», – но никогда не говорил про себя: «Я – поэт». Мы занимаемся режиссурой — это другое дело. Удается ли нам сотворить что-то? Кому-то кажется да, кому-то – нет, иногда удается, иногда не очень. Поэтому я понятия не имею, что конкретно на меня действует. Всё действует.

Я три раза ставил «Преступление и наказание». При этом я никогда не убивал старушек и не собираюсь их убивать. Правда, мне студенты подарили топор, пошутили, и теперь он лежит у меня на подоконнике. На дверях флигеля, где мы иногда репетируем, висит табличка: «Осторожно, репетирует Гинкас» – и два скрещенных топора.

Я всегда очень хотел заниматься театром. Я очень упрямо, скучно, педантично, надоедливо целеустренный, поэтому я и природы не вижу. Женщин – вижу, а ничего остального не вижу. И мне удалось поступить к Товстоногову! Со второго раза. Я учился у него! Я всё своровал у него! Всё, что он давал мне! Своровать — это надо еще уметь. У меня огромное количество гениальных идей! А работы нет. Никто не дает мне осуществить эти гениальные идеи. Знаете, это болезненно.

Каждый человек, кем бы он ни был, знает, что он смертный. Головой знает, хотя так, вообще, не чувствует. Поэтому он хочет оставить хоть какой-нибудь след о том, что он был. Хочется нацарапать на дверях «Кама» — и чтобы не закрасили. Но если мне не дают ни этих дверей, ни чем можно нацарапать, не дают печататься... И вот я читаю «Записки из подполья» Достоевского. Про отвратительного, мерзкого человека, который из подполья что-то гадкое говорит про всех и про всё. Его доводят до такого состояния, что он совершает хоть что-то, чтобы в жизни был какой-то поступок! И мне стал понятен этот монстр из «Записок из подполья». Я не такой, поверьте, я не убивал старушек, я воспитанный мальчик из еврейской семьи. Но я понимаю неосуществленность Раскольникова и других персонажей Достоевского. Этот преступник желает хоть как-то показать, что он есть и может что-то осуществить. 

Мне было 6 недель, я ничего не помню. Но наверное, осталось подсознательное желание не забыть то, что мне рассказывали, что я вижу в газетах, на фотографиях. Я случайно остался жив, из 30 тысяч евреев, которые лежат в Каунасе, после Каунасского гетто. Там остались бабушка и дядя, в другом городе – дедушка. А я – нет. У меня есть потребность не забыть. Меня часто спрашивают, почему я не поставлю про войну, или про гетто, или про расстрелы. Я не могу делать из этого искусство, представление, игру. Люди, которые воевали (а не которые командовали) никогда не рассказывали про то, как это было. Все повести, фильмы, я думаю, оскорбляют эту память.

ТЮЗ – это не театр для детей. У нашего театра [Московский театр юного зрителя – прим.ред.] есть подзаголовок «Театр для людей». Да, в том числе и для маленьких. Только театр не может быть детским. Человек, которому 10 лет, не пойдет на спектакль для маленьких, потому что он хочет на спектакль для 12-летних. Кому 12-13 лет – скажут, что хотят про любовь, и вообще что им уже не 13, а вообще-то 16. Я уж не говорю про 16-летних, которые давно взрослые.

Режиссер должен дать актеру всё. Он должен любить артиста, а артист может, как юная девушка, несколько осторожничать, особенно если режиссер незнакомый, непонятный, всерьез ли он открывается, чем это кончится... А если нет доверия, нет желания, то никакого творческого акта не будет. Дело артиста – отдаваться, причем даже бездарному режиссеру. Режиссер требует от артиста раздеться, открыться. Но для того чтобы артист раскрылся, режиссер должен сам первым раздеться и не бояться, что он не очень умен, может быть, не очень талантлив.

Вполне естественно, когда такого взаимопроникновения не происходит. Я очень много работал с разными артистами: с гениями, со средними, с обычными, надеюсь, что с бездарными не работал. С разными школами, с турками и корейцами, финнами и шведами. Поэтому я знаю, что это соблазнения – терпеливый, медленный и очень вкусный процесс. Может случиться, что контакта не возникнет: всё как в жизни, с кем-то контакт есть, а с кем-то – нет.

Ван Гог кричал в пространство. Но он плохо продавался: кому в то время могла быть интересна эта мазня? А кричал он в пространство потому, что кричалось. Творчество – это очень эгоистическая вещь, и оно нуждается в собеседнике. Лично я ничего не делаю, чтобы найти своего зрителя, и никогда не делал. Я сильно огорчался, когда тот зритель, которого я бы хотел, не интересовался мною, но при этом моими спектаклями интересовался совсем другой зритель, который мне не очень интересен. А что делать? Я надеюсь, что в зрительном зале есть хотя бы какое-то количество людей, которые скажут: «Да, это я знаю по себе! Спасибо, что вы мне про это сказали. Раньше я думал, что это я один такой. А теперь мне как-то легче».

Когда я был безработный, я сутками готовился к репетиции, писал инсценировки с ремарками, чтобы ничего не забыть. Я сочинял спектакли. И вот наступала пора ставить. Редко, но случалось. А я всё уже знаю, я же все расписал. И у меня получались очень хорошие мертвые спектакли. Потому что наше дело рождается от взаимотворчества, взаимодействия с артистами. Да, я много знаю. Да, я предчувствую удары. Да, я назначил артиста на эту роль, потому что мне кажется, что у него есть что-то нужное. И я цепляюсь за это, пытаюсь применить к тому, что надо мне.

Я — фанат театра. Мне кажется, на этом языке можно делать всё: музыку, картины, прозу, документы и, конечно, пьесы. Поэтому если попадается нечто, от чего я чувствую отклик, мне сразу хочется этим поделиться. А отклик возникает потому, что это имеет ко мне какое-то отношение. Я просто не могу это высказать прозой, или стихами, или картинами, я могу выразить только на языке театра. Поэтому я сразу ворую и перевожу всё на театральный язык, свой язык – язык Камы Гинкаса.

Текст Тины Гарник, фотографии сообщества "СТД РФ ВТО" социальной сети ВКонтакте.

Вас также могут заинтересовать