# Уральская индустриальная биеннале# Год театра в России

Для того чтобы сделать портал Культура Урала удобнее для Вас, мы используем файлы cookie.
Хорошо

Выберите регион, информация по которому Вас интересует.
Культура Урала | Статьи | Литература

Свежий номер журнала "Урал" (август)

Специальный проект журнала "Урал" и портала "Культура-Урала.РФ"

Портал "Культура-Урала.РФ" начинает совместный специальный проект с литературным журналом "Урал". Ежемесячно мы будем представлять читателям анонс свежего номера и знакомить с авторами. 

О журнале

Литературно-художественный и публицистический журнал «Урал» выходит с января 1958 года. 

Журнал «Урал» – это и сохранение традиций, и творческая лаборатория литературы, поэтому он рассчитан на самую разнообразную аудиторию: от тонкого ценителя до массового читателя. Это единственный толстый литературный журнал всероссийского уровня, выходящий на Урале. 

На страницах «Урала» печатались классики уральской литературы – Николай Никонов, Андрей Ромашов, Алексей Решетов, Борис Рыжий – и классики литературы мировой – Джон Фаулз, Франц Кафка, Владимир Набоков, Агата Кристи. 

В «Урале» публиковались ведущие современные прозаики, поэты и драматурги, среди них Владимир Маканин, Ольга Славникова, Александр Иличевский, Александр Кушнер, Майя Никулина, Николай Коляда, Василий Сигарев и многие другие.

Журнал не ставит перед своими авторами жестких идеологических или эстетических рамок. В «Урале» принимают рукописи реалистов, модернистов, постмодернистов и так далее. При отборе материалов редакция руководствуется только двумя критериями: талантом и мастерством автора.

Анонс номера

Кончается лето (есть также мнение, что уже закончилось), и, соответственно, выходит восьмой номер журнала "Урал".

Номер отличается обилием поэтических имён. Кроме новых стихов Николая Семёнова, Людмилы Цедилкиной, Андрея Таврова и Максима Сергеева, представлены ещё стихотворения шестнадцати лауреатов фестиваля "Поэтический марафон" 2018 года.

Первая книга романа Евгения Алёхина "Рутина" (продолжение ещё не написано) рассказывает о действительно жизненной рутине. Творчество, разнообразные способы заработать, секс, алкоголь и рок-н-ролл -  вполне предсказуемый образ жизни начинающего писателя и студента ВГИКа. В рассказах Елены Бердниковой "Единство" и "Питоки какао" фигурируют люди разного пола и социального положения, однако их в равной степени волнуют вопросы самые экзистенциальные. Повесть Антона Чёрного "Промежуток" сам автор определяет как вологодскую повесть. Однако ничего специфически вологодского, кроме самого места действия, здесь нет - проблемы как бытовые, так и бытийные, вполне общечеловеческие, как говорится, вообще за жизнь. Герой рассказа Алексея Честнейшина "Человек во Вселенной" по человеческим меркам - безусловно, антигерой, и даже в чём-то негодяй. Уж, во всяком случае, по меркам уголовного кодекса: он преступник. Но с точки зрения Вселенной он, столь же безусловно, Человек, тут не поспоришь. Название рассказа Алексея А. Шепелёва "Клещ под сердцем" вполне двусмысленно, или, говоря иначе, параболично. У героя внезапно обнаруживается клещ под сердцем - и в совершенно переносном, и в самом прямом смысле. 

Монолог в одном действии Юлии Новгородцевой "Яжемать" произносит одна очень молодая женщина в связи со своей нежелательной для неё беременностью.

"Письма русского путешественника" представлены путевыми заметками Елены Данченко "Моя французская земля обетованная" - о разных французских деревнях, усадьбах и иных симпатичных местностях.

Владимир Губайловский в "Письмах к учёному соседу" продолжает популяризировать достижения науки, в частности, в письме 28-м, "Редактирование генома", - генетики и кибернетики. Если же популяризировать само письмо, то: редактирование генома - не столь уж запредельно сложная задача. А результаты могут быть вполне серьёзными, так что надо редактировать не только тщательнее, но и прямо осторожнее, и, как бы это сказать, ответственнее.       

Раздел критики открывается статьёй Ирины Сурат "Прогулка". Прогулка - один из излюбленных лирических сюжетов в русской (и не только) поэзии. Следим за прогулками с Пушкиным, Боратынским, Тютчевым, Кузминым, Блоком, Мандельштамом и многими другими, не менее известными, поэтами. "Книжная полка" включает рецензии Юлии Подлубновой на роман Вячеслава Ставецкого "Жизнь А.Г.", Аглаи Юрьевой на сборник рассказов Владимира Шпакова "Ева рожает" и Светланы Михеевой на двухтомную поэтическую антологию "Уйти. Остаться. Жить". В рубрике "На литературном посту" Сергей Беляков рецензирует роман Наума Нима "Юби". Материал озаглавлен "Новый "Чонкин" явился?" К счастью, не явился, но и эта книга, по мнению критика, увлекательная и весёлая, хотя её автор пристрастен и несправедлив. В "Иностранном отделе" Сергей Сиротин пишет о романе китайского писателя Дун Си "Переломленная судьба". Материал назван "Смех сквозь слёзы". Смех - потому что роман не лишён своеобразного юмора, а сквозь слёзы - из-за чрезвычайно мрачного взгляда автора на современную КНР, которой он отказывает в праве считаться даже социалистической, а уж тем более народной республикой.

В рубрике "Волшебный фонарь" Валерий Исхаков (в тексте "Открой любую дверь") сначала пересказывает содержание испанского фантастического сериала "Министерство времени", а потом сообщает, что об этом сериале надо не слушать либо читать, но смотреть его собственными глазами.   

Рубрика "Слово и культура" представлена второй частью статьи Юрия Казарина "Текст и текстоид". Кроме текстоидов автор рассматривает и такие любопытные единицы языка как фоноиды, морфоиды, лексоиды, синтаксоиды, строфоиды и культуроиды на самом  обширном материале - от стихов Мандельштама до языка людей с церебральными отклонениями и речевой патологией. 

 

Фрагмент рассказа

Сегодня мы представляем фрагмент рассказа Елены Бердниковой "Питоки какао".

Е. Бердникова. Рассказ "Питоки какао" (эпизод)

Сиделка приходила в одиннадцать часов, а до той поры у него было время для себя. Сперва неслышно — и все-таки так слышно — уходила жена: щелчок зажигалки на кухне, удар днища чайника о плиту, затишье. Потом проносились с разрывом в полчаса дети: они жили в большой комнате, разгороженной деревянной ширмой с голубыми непрозрачными шелковыми «окнами», и в каждом окне плыла, стояла над болотом, летела над лесом — огромная птица. Сын вставал первым — он учился с восьми часов; гремел тарелками, крался по коридору мимо его двери, будил сестру. Музыка сочилась из плейера — иногда; иногда — запах юности, афтершейва, гормонов, носков; иногда дверь в его комнату тихо открывалась, пустив струю далекого, из кухни, опосредованного рифлеными дверями света; черноволосая (это в жену) голова и совсем не похожая на него мордочка молодого Олега Меншикова вставала по-птичьи в узкой полосе, неподвижно:

— Папа…

Иногда он откликался, иногда делал вид, что спит. И сын уходил, брел в ближайшую к дому школу, где был новичком. В десятом классе. Он уже два года был там новеньким — с тех пор, как он, отец, не смог заплатить за его обучение в лицее, да.

Дочь вставала позже, вальяжно, когда в доме уже никого не было, кроме них двоих. Стук сабо по линолеуму не раздражал его, он уже никогда не спал в это время. Он ждал.

Все движения, которые она совершала на кухне, имели, наверное, те же цели, что и шумы его жены: зажечь огонь, лить воду, двигать стулья, тарелки. Но дочь — крупную, сонную, с вечно неприбранными по утрам волосами — слышно не было. Она двигалась, как ниндзя. Как он сам: с плавностью и свободой человека, родившегося — или привыкшего — не бояться ни других людей, ни вещей, ни новизны.

Закрыв глаза, дремля, редко — думая (о чем-чем он уже не подумал?), он как бы поглощал ее и снова лепил внутренним чувством признания. Уснув и проснувшись, он по составу абсолютной тишины сразу понимал, здесь она или уже ушла. Стоило прислушаться — и безо всякого перелистывания страниц (она и не читала никогда по утрам), без ударов черной косметической щеточки о русые, почти черные ресницы он понимал: рядом. Даже место в пространстве угадывал. Здесь всего и было: кухня, ванная, коридор, туалет, большая «детская» комната, общая комната его и жены.

Дети пошли-поехали с разрывом в год, на «мерседесе» — в лицей из великолепной, одной на весь этаж (лифт открывался прямо в коридор) квартиры с анфиладой комнат и окнами на все стороны света; он жил на последнем этаже и видел невысокую, крошащуюся центральную Москву из любого угла; до его краха оставалось три года, и от их рождения, с перерывом в год, также прошло несколько лет. Непостижимых и неопровержимых его лет, о которых сейчас он не может не думать. Просто потому, что все вокруг него думают о них. Дочь — нет.

Дверь однозначно, решительно, настежь, но на одной и той же скорости в любой момент движенья, театрально-торжественно открывается — не их бывшая двустворчатая четырехметровая дверь, а простая тяжелая ДВП, плита под белой эмалью, и на пороге встает она. Без всякого света. Только убранные в прическу светлые, серебристые волосы лучатся и как будто светятся. Она беззвучно подходит, кладет руку на лоб.

— Что делать будешь?

В ее устах этот вопрос никогда не звучит: «Хватит валяться», а — просто вопрос, причем веселый: «Мистер Фикс, есть ли у вас план?» Смотрел он такой мультик со своим первым сыном от первой жены в первой стране его жизни, вообще в другой его жизни: в городе на юге, у колоссальной Волги, у колоссальной стройки, где он был только что распределенный экономист, и через его глаза, руки, ум в абстрактной цифровой — колоссальной — форме текли капиталовложения в атомное машиностроение. Город атомщиков. Есть ли у вас план, мистер Фикс?

— Да вот почитаю… документы на компанию принесли. Новую.

Дочь молчит.

— Почитай.

— В лизинг, — он начинает, но не заканчивает. Холодные — после холодной воды, что ли? — руки ложатся ему на те места, где у детей бывает свинка.

— Пойдешь на улицу, пойдешь?

Он хохочет. Щекотно. На улице — мороз, вчера обсуждали, не отменят ли занятия. Она тоже смеется.

— Нет, уж я сегодня, наверное, не пойду.

Он еще даже не вставал. Он…

Она целует его покатый, белый, огромный лоб.

— Как ты себя чувствуешь?

Он пожимает плечом, не выпуская ее руки из-под mumps. (Он узнал от нее, что свинка на английском — mumps.) Он белес, со светлыми усами (теперь и бородой, небритостью), бровями, глазами, но на свинку не похож. Он думает, на кого же он похож, — нет, ни на кого из зверей. Сколько он ни охотился на них — «брата» своего никогда не встретил.

Она вытягивает — легко, как шелк, руку, целует его в лоб и уходит. Ускользает, если можно так сказать о движении, в котором при всей неуловимой грации — нет ничего тайного, скрываемого. Ничего зажатого «про запас».

Да, да.

Хлопает дверь, и он закрывает глаза.

Протягивает руку и берет документы со стола, чуть привстав. И снова падает в постель; прочитав несколько строк, откладывает листки.

Да, и в нем не было — почти — ничего «подковерного». Он был — вдруг стал — на виду весь. Лучший — во всяком случае, крупнейший, кроме Госбанка и «Сбербанка», банкир страны. Маленькой, конечно, страны: что такое Россия, одна эта Россия рядом со страной, в которой он родился? Но у страны, лишившейся своих красочных, как цыганские юбки, окраин — Самарканд, Бухара, Баку; Сухуми, Киев, Рига; готика, мавзолеи, обсерватория Улугбека, снег на Военно-Грузинской дороге, бандуристы слепые и глазастая, зрячая арабская вязь, — был шанс, который у той огромной страны — отсутствовал. Сто лет назад другая, забытая Россия, включавшая весь этот пестрый космос вер, гор, чаяний, одежд, цветов, песен, — шанс тоже имела. И упустила.

А второй, данный «через страну» и спустя эпоху, — он упустил сам. Он, Михаил Маслов. Крупнейший частный банкир России в XX веке. Именно таким он был, и все это знали. Всегда, даже тогда, когда имя его трясли в ряду «семибанкиров», никогда не называя его первым. По алфавиту там были другие имена в их странном, комическом для некоторых острецов однообразии.

«Сколько разных имен для одного и того же содержания», – принесли ему в зубах мяукающую шутку молодого светского репортера, педераста и антисемита. Его «подбанкиры», его «штаб» неистово веселились; и правда смешно: все эти «овский», «инский», «енский», «ковский». Он не смеялся. Он со всеми ними враждовал не по национальному признаку. И с единственным кроме него «русским суффиксом» «семибанкирщины» поцелуйным обрядом себя не связал. Он, тот «ин», ничем не помог ему и помочь не мог, даже когда он сам, «ов», понял в 1995 году, что, как айсберг, оторвался от пласта, от остальных — и тает, растворяется.

Да. Это именно он всем — им и не им, всем — хотел, мог, должен был помочь. Знал, как. О, эта идиотская песня о том, что бояться надо того, «кто знает, как надо». Эта прокаженная логика. Его и боялись. Он им ужас внушил. За семь лет, с 1988-го, он построил из маленького кредитного кооператива, каких были сотни, банк, равного которому — ни по активам, ни по филиальной сети, ни по амбициям («Русский Дойчебанк», он и сделку почти заключил с настоящим «Дойчебанком») — не было среди частников. Остальные его «шестибанкиры» были кто кем: строитель, театрал, математик; один он был экономист. Человек — даже не денег, а видения. Видения устройства.

Впрочем, и он; и он был финансист лишь по второму образованию, ходом вещей. Летчик, летчик-налетчик, — он был конструктором самолетов, по диплому, как и его отец. И отец умер, когда он сам был младшим школьником, оставив двух сирот: его и младшую сестру. Когда он умрет, он оставит своих детей уже не школьниками — если, конечно, удастся прожить эти два года. Во всяком случае, уже не младшими. Не десятилетними.

С момента его краха прошло семь лет, и он их прожил. Мог бы умереть вскоре после Италии, где ему поставили, имплантировали новую почку — как раз к началу «Гибели богов», августовскому дефолту 1998 года. Он богом не был, и — что бы ни думали о его гордыне назвавшиеся скромниками — он себя представлял, осознавал отчетливо. Он просто хотел. Верил, что шанс есть. Шанс в августе–октябре 1998 года растворился, как айсберг в соленой воде. Или раньше? Или его не было, а он просто не понял, не дошел?

Он инструкции государству, выволочки публичные в форме интервью печатал — то Центробанку и его главе, то правительству. С открытым письмом к Ельцину выходил, на тему «как надо»: какой следует быть финансовой жизни страны. К залоговым аукционам, этой распродаже поврежденной пожаром страны, — его, полагают, «не подпустили». А он хотел! Так хотел, прямо рвался! Он бикфордов шнур запалил, чтобы все «жадною толпой стоящие у трона» взлетели на воздух; он честной, безжалостной, без «продажи с заднего хода» — охоты хотел.

Охоту открыли на него. Гордеца, распираемого мессианскими надмениями, желанием переустроить Россию на свой рубль. Не потерял ли он голову тогда?

Нет. Нет.

Красноватое солнце как-то враз вспыхнуло, без рассветной прелюдии: просто вышло из-за угла белого кирпичного дома напротив. Когда-то он каждое утро — с разных точек, иногда дома, чаще — из кабинета в банке, на верхотуре президентского этажа, — видел постепенное, величественно-ровное разгорание светила над столицей. Этот город был его — купеческий, торговый, разгульный, бесцеремонный, радушный, ханжеский, никакой, странноприимный. Но солнце, осветившее уже почти всю страну — то, что от нее осталось («зеленое море тайги», гейзеры Камчатки, однообразные поперечные реки северо-востока Евразии), — смотрело на него и на столицу с запросом: «Не спи, не спи, художник». Не предавайся, скотина, сну. Он чувствовал себя художником, поэтом — тогда. Банковский мир Европы, Америки, реже Азии — нерушимый, какой-то готовый, известный самому себе — катил, стоял где-то там. Там один-два продукта в некоторых банках менялись за год, и то не каждый.

Здесь он, они все — и «семибанкиры», и их «подбанкиры», «команды» — должны были заново, в муках рождать то, чего здесь не было 60–70 лет. С конца 1920-х, с НЭПа. Военный коммунизм и революция не убили дух созидания независимого; только оглушили, сбили с толку. Конец НЭПа, раскулачивание — застрелили всех. Независимый дух. «Хочу и могу»; считаю должным и сделаю.

И странно, что в одни и те же годы на веру и на рубль пошли. «Нельзя служить Господу и мамоне», говорят; но наступление на бога и на банк, на кубышку, на золото почему-то совершилось одновременно. В 1932 году взорвали храм Христа Спасителя, до этого три года дербанили хозяев, лавочников, крестьян. И в каждом уездном городишке взорвали, закрыли свой храм.

У него два церковных ордена — как жертвователю. А госнаград, бог миловал, ни одной. Они достаются — среди людей торгово-промышленного класса — как правило, тем, кто сначала долго трется, канючит в правительственных коридорах. Мнется у дверей, заглядывает, пока в него не бросают от досады — сколько ж можно! — туфлей. Потом орден под телекамеры дадут.

Нет.

Он сам бросался — хоть и не в чиновников — то туфлей, то чернильницей. Не мог выносить тупости, непонятливости, а пуще всего — споров. Он знал, как надо, и объяснял им, если было время, — а если они начинали и после того возражать, оттопыривая молодые губы, швырял куда попало первый попавшийся предмет. Благодаря бога, не убил никого. Только зверей, через прицел, хладнокровно, чисто, с каким-то высоким чувством расставания. Он честно их бил, особенно вожаков, которые за ситуацией скрытно следят, из укрытия, из-за скалы, из холодка и тени. И лишь на миг — дать команду стаду, стае, прайду — вынырнут из укрытия, покажут свою годную в трофеи стать. Ветвистые рога оленя, шелковистую шкуру, белую с подпушком грудь неумолимого волка.

Не был он волком, медведем не был. Львом и подавно. Коротко стриженный, странно не гордый, ему казалось, среди своих. Тех, кого считал своими.

Тех, кто разнес его банк на губах и руках, когтях и рогах, пока его единственная почка пыталась как-то перегнать, очистить кровь. Бараном, что ли, он был? Жертвой.

— Кем-то надо было пожертвовать; пожертвовали тобой, — сказал ему один коллега. Несостоявшийся партнер. После того как стало ясно, что банки строителя, театрала и математика и даже банк бывшего сидельца и еще многие меньшие спасены. Но не его — второй после «Сбербанка».

— За тебя никто не заступился. Ты всех достал. А в правительстве, во власти ты никого не кормил. Так кто должен был за тебя впрягаться?

Тот парень в модном пиджаке и модных очках, пересказавший ему слова вице-премьера, банкир из кагэбэшников, кризис пережил. А потом и вовсе пошел наверх и вширь. Пришла его эпоха. Опять. Подрос, когда мастодонты — банкиры не следовательских специальностей — упали. Упали в конце концов.

— Не было у тебя «толкача», — сказал ему друг отца.

Его толкачом был он сам. А на буксир его не взяли в XXI век.

И на одеяле его лежат документы крошечной лизинговой компании, которую, он знает, ему не поднять, потому что в 49 лет у него было два инсульта, и он больше не банкир.

 

***

Полный текст рассказа можно прочитать в августовском номере журнала "Урал".

Текст анонса Андрей Ильенков, литературный эпизод Елены Бердниковой. Материалы предоставлены журналом "Урал".

Вас также могут заинтересовать