# Национальный проект "Культура"# Год театра в России

Для того чтобы сделать портал Культура Урала удобнее для Вас, мы используем файлы cookie.
Хорошо

Выберите регион, информация по которому Вас интересует.
Культура Урала | Статьи | Литература

Свежий номер журнала "Урал" (ноябрь)

Специальный проект литературного журнала "Урал" и портала "Культура-Урала.РФ"

Вышел одиннадцатый номер журнала "Урал".

Совершенно случайно прозаическая подборка Лилии Колупаевой под общим названием "Где живёт темнота" тоже состоит из одиннадцати рассказов. Их герои - дети, и изложены они от лица детей, но для "Детской" никак не годятся - слишком уж изысканно написано, хотя время, место, герои и события чрезвычайно далеки от гламура. Чудесная повесть (это авторское жанровое определение) Владимира Пшеничникова "Костя едет на попутных" - а едет он из деревни на заработки - полна самых разнообразных персонажей, занятых всевозможными, иногда сомнительными, заработками. В общем, ничего чудесного, если только не понимать слово "чудесная" в смысле "очень хорошая". Это да, в "Урале" все произведения очень хорошие. Ну, или почти все. Далее читаем четыре рассказа Олега Рябова. "Хочу в семью" - грустный рассказ с временно счастливым концом. "Борис Борисович и его жёны" - вообще, по признанию автора, невыдуманная, хотя и удивительная история. "Невозвратный долг" - из нелёгкой жизни трудовых мигрантов. "Погорелый" - семейно-психологический триллер. Яна Жемойтелите - тридцать седьмой писатель в коллективной монографии "Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства". Правда, её "Тридцать седьмой. Глава в коллективную монографию" написана через восемьдесят четыре года после выхода той книги, и вышла не под редакцией М. Горького. Возможно, поэтому её взгляд на историю канала отличается от взглядов предшествующих соавторов. И временной охват гораздо шире - до наших дней. Долгожданный рассказ Евгения Касимова "Безбожник Команча" вовсе не о безбожнике, скорее наоборот. Команча - обычный мальчик из шахтёрского городка, впоследствии если и не разбойник, то уж точно хулиган, хотя весьма начитанный и чувствительный.

В "Детской" - стихи Марии Лисаченко. Несмотря на то, что самой Лисаченко далеко не только до пенсии, но и до совершеннолетия, они написаны от лица ещё более юного героя.

Что касается поэзии, что называется, для взрослых, то она представлена именами (и стихами) Бориса Головина, Евгения Чигрина, Кшиштофа Дариуша Шатравского (перевод Евгении Добровой), Павла Проскурякова и Валерия Колесникова.  

"Почти без вымысла" написаны так называемые рок-байки Александра Зернова "После Взрыва". Почему "После взрыва" - объясняется в авторском предисловии: "героическая эпоха" отечественной рок-музыки завершена и уже описана до малейших подробностей. А что было в рок-сообществе после? А было не менее весело, и именно об этом повествуют байки, основанные на личном опыте автора. 

Краеведческая статья искусствоведа Сергея Беляева "Театр у Царского моста" рассказывает о Театре Казанцевых - втором театре Екатеринбурга и первом частном театре в городе, об истории его становления, более чем тридцатилетней деятельности и её финале.

К публицистике отнесено интервью Натальи Рубановой, взятое у протодиакона Андрея Кураева, известного общественного и церковного деятеля. Он достаточно критически отзывается о деятельности официальной церкви и лично патриарха Кирилла, но поскольку в православии нет догмата о чьей-либо непогрешимости, а своё мнение Кураев аргументирует ссылками на Евангелие, интервью вполне канонично.

Отдел критики открывается статьёй Татьяны Подкорытовой "Поэзия как искусство слова", содержание которой вполне исчерпывается подзаголовком - "Аналитические заметки о стихах Юлии Кокошко". "Книжная полка" составлена рецензиями Елены Сафроновой на прозаический сборник Евгении Некрасовой "Сестромам. О тех, кто будет маяться", Упыря Лихого на роман Владимира Козлова "КГБ-рок", Андрея Расторгуева на книгу стихов Евгении Полянской "Метроном" и Дмитрия Рябоконя на сборник стихов и стихов в прозе Юрия Авреха "Сферы". Примерно то же, что было на "Книжной полке", продолжается "На литературном посту". Сергей Беляков рецензирует романы Наринэ Абгарян "Дальше жить" и Марины Ахмедовой "Камень Девушка Вода". Действие первого происходит в Армении, второго - в Дагестане, и действие это полностью соответствует названию материала, - "Кавказ, война, исламизм". В "Иностранном отделе" Сергей Сиротин пишет о романе известного израильского писателя Давида Гроссмана "Как-то лошадь входит в бар". Сюжет романа куда как не нов - публичная печальная исповедь профессионального комика, но это не помешало писателю получить за него Международную Букеровскую премию 2017 года.

Рубрика "Волшебный фонарь" в номере представлена рецензией С.В.С. "Зеркало, сделанное другими" на мини-сериал "Чернобыль" (Великобритания, США, 2019). Кинокритик находит сериал приятным во всех отношениях, за исключением одного - попытка художественного исследования причин катастрофы свелась к обвинению во всём советской бюрократической системы. Что отчасти справедливо, но и в других странах бюрократическая система не лучше.

В рубрике "Слово и культура" - "Поэтическая гармония. Часть вторая" Юрия Казарина. Единицы просодии, фонетическая и фоносемантическая сферы, деривационно-грамматические и лексико-стилистические единицы, а также поэтическая идеография - и это всё о стихотворении О. Мандельштама "Что поют часы-кузнечик..."

"Критика вне формата" отличается от обычной тем, что здесь внеформатный критик Василий Ширяев в своих "Записках дикого читателя-3" не только советует читать книги задом наперёд (в том смысле, что от конца к началу), но и комментирует дикое поведение камчатских медведей.

Для читателей информационного портала «Культура-Урала.РФ» есть возможность познакомится с рассказом Евгения Касимова «Безбожник Команча». 

Евгений Касимов — писатель, журналист, автор 10 книг. Постоянный автор журнала «Урал». Председатель правления Союза писателей России (Екатеринбург).

 

  ***

Город был молод, мускулист, энергичен, источал трудовой пот, сверкал белыми зубами, как Николай Рыбников в кино.

А еще тридцать лет назад земля здесь была безвидна и пуста. Болота, пустоши да мелкая речка — имя ей было Чумляк. За Чумляком стояло худое сельцо, где первый дом поставил еще двести с лишком лет назад беглый каторжник Афанасий Коркин. То ли из мордвы, то ли из черемисов. Женился на казачке из Еманжелинки. Глядь, а уж её родственники рядом построились. Скоро через эти невзрачные места пролегла дорога до Еткульской крепостцы, что немного прибавило жизни сему поселению. Но настоящее оживление произошло, когда отменили Писание и утвердили Физику. Тогда появились геологи и сказали: здесь — уголь. Много угля. И перед самой войной был Большой взрыв. Заложили целый железнодорожный состав аммоналу в недра и взорвали, и земля встала дыбом, и не было видно солнца. Стали вгрызаться в землю, строить заводы, дома, заложили шахты — и потянулись со всех сторон люди из окрестных деревень и сел. Были и раскулаченные, и спецы из больших городов, а потом пришли битые войной, но еще годные в дело мужики — работы на всех хватало. И стали плодиться и размножаться. И построился город. И было городу двадцать шесть лет.

И наполнился он запахами удивительными, доселе в этой заброшенной стороне не известными: потянуло из угольного разреза жирной угольной пылью, от электромеханических мастерских — стальной стружкой, электричеством и промасленным обтиром, на который использовали ветхие кальсоны из городской больницы. От хлебозавода густо несло горячим хлебом, над молокозаводом вечно стоял живой запах простокваши, экскаватороремонтный заполняли тяжелые запахи ржавого металла и солидола. А в городе пахло горячим асфальтом, варом, свежими досками, красными кирпичами, шлакоблоками, но уже поднимались вдоль улиц тополя, и крепкая листва изливала живительный кислород.

Много таких городков появилось в тридцатые годы. И все они росли и мужали вместе с новой страной, одни добывали бокситы, другие — медную или железную руду, где-то варили сталь, где-то плавили чугун. И жили они трудно и бедно, но бешеная молодость не верила в дряхлую старость, а верила в свою природную силу и тратилась легко и свободно. И даже война не подорвала этой веры.

Город выдавал уголёк на-гора, но при этом развернул неслыханное строительство: не только заводы, мастерские, фабрики, но и жилые дома, детские садики, школы, больницы, скверы, парки — и все строилось разом.

Костя в Бога, понятное дело, не верил. Баба Мотя учила его молитвам, но он отмахивался — никак понять не мог смысла диковинных слов «Отченашижеесинанебеси…». Слова слипались в бессмысленную скороговорку. Но однажды ночью пришел детский страх умереть и бесследно сгинуть в толще слоистого времени, и тут-то пришли странные мысли. Как так — вот я живу, а вот меня не будет, совсем не будет, и я ничего не буду чувствовать? Не слышать, не видеть, но главное — не помнить! Он сначала удивился этому, а потом его пробило по-настоящему. Страх превратился в ужас. Костя чуть не задохнулся, и душа его ухнула куда-то вниз — в непроглядную темень, и он вдруг, вспомнив бабушку, попытался перекреститься, но рука не поднималась, было как-то стыдно креститься рукой, которой отдавал пионерский салют. Слова молитвы, конечно, никак не вспоминались, только крутилось на языке непонятное «ижеесинанебеси». В панике сердце его затрепетало, как испуганный воробей, но вдруг осенило: а если вот так? И он тут же мысленно начертал на себе крест. Крест источал трескучий неоновый свет и был яркий, оранжевый. И тьма отступила. И Костя безмятежно заснул, как умеют засыпать дети.

А так-то он любил ночь. День, конечно, тоже был по-своему хорош, но днем ты всегда на виду, а Костя стеснялся себя — своей неловкости и какой-то уязвимости в людских глазах. Пытался подражать блатным — кепочку на глаза, воротник пальто поднят, каблуками чиркал по асфальту, но как-то чуял в этом что-то ненастоящее, наигранное, понимал, что это маскарад. Ночью — другое дело! Тебя не видит никто, ты же — бесшумный и легкий, как индеец, — ворочаешь глазами туда-сюда, все замечаешь. К десяти часам зимний парк пустел совершенно: в городке люди жили трудовые, утром всем на работу — кому в шахту, кому в разрез, кому на заводы и в механические мастерские, которые обслуживали эти шахты и разрез. Слух твой обостряется, и слышен тебе и полночный лай собак на окраине поселка, и хруст снега под ногами дальнего запозднившегося гуляки. Обострялось зрение — и виден был Косте весь божий подлунный мир во всей его красе: черно-белая графика оголенного парка и редкие блуждающие огни автомобилей.

А каким чувствительным становился нос у Кости! Он любил горьковатый запах угольной пыли, который всегда висел над городком. Зимой к нему примешивался чудный запах печного дыма и кислый запах золы, которую обычно выносили из домов и сыпали вдоль дороги.

Запахи всегда тревожили его — весенняя нежная акация, клейкие листочки тополиной поросли, душная сирень или холодный свет соснового бора доводили его до полуобморочного состояния, вызывая иногда мимолетные видения из недавней жизни.

Когда в середине лета наваливался горячий пыльный ветер из Казахстана, взвихривая маленькие смерчи на пыльных тротуарах, и солнце нестерпимо палило в сухом и выцветшем небе, тогда поднимались жаркие земные запахи, и почему-то мерещилось южное августовское поле где-то возле Бердянска.

Костя рубил тяжелым длинным ножом подсолнухи, носил их охапками к полевому стану, где баба Шура нещадно выбивала ножкой от разбитой табуретки семечки, а дед ссыпал их — крупные, жирные — в белые полотняные мешки, чтобы отвезти на маслодавильню. Дед тихо радовался неожиданной помощи и уважительно называл Костю — Константином.

Дед был человек набожный. Перед сном в своей спальне зажигал лампадку, что-то бормотал, стоя в белых кальсонах с завязками перед большим иконостасом из картонок, и Костя, лежа на диване в гостиной, со стыдливым любопытством зыркнув, переворачивался на другой бок.

Баба Шура, как помнил Костя из детства, сроду не молилась и в церкву не ходила. Тем удивительнее было услышать однажды ворчание деда, что, дескать, пост, а она соленую тараньку собралась погрызть. Скоромное, бурчал он. Бабушка смутилась. Костя, когда остались наедине, осторожно стал пытать: вроде ведь она никогда… Ну, как-то замялась бабушка, ну, что ж такого? Костя был обескуражен. Ты что, и в церковь ходишь? Бабушка вдруг посмотрела ему прямо в глаза и вздохнула — помирать скоро. И с какой-то неясной надеждой тихо сказала: а вдруг там что-нибудь есть?

Вспомнив Бердянск, он неизбежно вспоминал и море, и песчаную косу, хорошо видимую с крутого глинистого берега, и бесконечно набегавшие на узкий песчаный пляж маленькие волны с белой кружевной оторочкой, и вдали — белый парус одинокий, совершенно как в стихах.

Беспечные каникулы на море были исполнены крестьянского труда, вечерней лени и утренней радости, но, удивительное дело, через месяц Костя уже изнывал от скуки и все чаще вспоминал городской парк, где по субботам играет духовой оркестр, и, конечно, друзья из старого дома приходят потолкаться за деревянным решетчатым забором танцплощадки. Тут крутятся самые модные девчонки, и красавцы кавалеры, прищурившись, долго выбирают чуву, и король танцплощадки Бурыгин-старший с друганами из библиотеки снисходительно поглядывают на публику, а публика медленно плавает в вальсе и томительно ждет, когда разогревшиеся музыканты врежут что-нибудь козырное. И тогда толпа взовьется в шейке, вот тут-то Бурыгин-старший и покажет класс, выписывая ногами такие кренделя, что все скрючатся — кто от хохота, кто от восхищения.

А утром… Утром, оседлав велосипеды, всей компанией — с Палванычем, понятно, — на озеро Бектыш! Сияя никелем, лихо рванут, как мушкетеры из Парижа, а впереди Палваныч на черном велосипеде с подвесным моторчиком — ну что твой де Тревиль! В камышовых заводях будут блукать с бредешком, выволакивая на берег, поросший бархатной «куриной слепотой», комья остро пахнущей тины, среди которой блестят золотые караси. А на следующий день — по грибы! А вечером в старом дворе играть в клёк. И забирала тоска: скоро в школу, а еще толком и не почудили. Домой! Домой! Дома хорошо.

Когда Костя уезжал, баба Шура дала ему крохотный серебряный образок. Это еще мамы моей, сказала она. На память тебе. Уже дома Костя через сильную лупу рассмотрел Богоматерь в сине-зеленых эмалевых одеждах и почему-то с тремя руками. Старинная, подумал он. Наверное, много денег стоит. Приладил к какой-то цепке и надел на шею. И стал носить — не обремененный.

Летом ночное небо было всегда мутным, и мелкие слабые звезды висели над городком. Зимой же, несмотря на то, что топились печи, и постоянно пахло горьковатым дымом, и ноздри забивала тонкая сажа, звезды на небе раскрывались во всю свою силу.

Днем небо было непроницаемым. Неважно — облака ли застили глаза, или небо было чистым, но взгляд не пробивал толстый слой сгустившегося белесого воздуха. А ночью небо было бездонным. Он любил ночное небо — особенно зимнее, когда крупные холодные звезды вставали над головой и складывались в созвездия, которые он научился определять, изучив карту звездного неба из Детской энциклопедии болотного цвета.

Конечно, он мгновенно находил ковш Большой Медведицы, потом Малую Медведицу — и всегда удивлялся, что легендарная Полярная звезда была такая невзрачная. Арктур в созвездии Волопаса был ярче. Или Вега из созвездия Лиры. Но пять звезд Кассиопеи лелеял в душе своей Костя с какой-то особой романтической нежностью. Созвездие показала ему девушка Лариса, о которой не знали даже друзья. И для него это был драгоценнейший подарок. Ну, как алмазные подвески, которые королева Анна подарила герцогу Бекингему.

Первый побег из дома был неожиданным и, можно сказать, случайным. Костя, Женька Силкин и Юрка Наумов катались во дворе на трехколесных велосипедах. Потом погоняли вокруг дома. Потом вдоль улицы по широкому тротуару помчались наперегонки и незаметно для себя махнули за два квартала и оказались совсем недалеко от старого отвала. Раздалось прерывистое пыхтенье, и вдруг, откуда ни возьмись, появился громадный паровоз с красными колесами и высокой трубой, из которой клубами валил жирный черный дым. В открытом оконце торчал чумазый, как черт, машинист. Паровоз оглушительно свистнул, выдал длинную белую струю пара, и они в страхе бежали. Вернулись, когда весь дом собирался на поиски без вести пропавших. Удивительно, но никого не выпороли.

Второй раз, уже лет через десять, состоялась вылазка за вокзал, где за переплетением серебряных рельсов, по мазутной земле, по сизым тропам, меж старых коричневых зольных залежей, уже поросших чертополохом и полынью, поднялись на отвал, на самую вершину горы, с которой был виден весь город. А с другой стороны отвала неожиданно разверзлось пространство, и открылось взору чрево земное. Колоссальная воронкообразная дыра в земле, кругами, ступенями уходящая вниз, махонькие сцепки электровозов, ползущие с углем наверх, и в самом низу, на крохотном пятачке, — шагающий экскаватор, который специально делали для угольного разреза на уральском Заводе заводов. Сверху экскаватор казался не больше спичечного коробка. Но Костя вспомнил, как отец с восхищением говорил, что в ковш его входит машина «Победа», и авторитетно сообщил об этом друзьям. Авсей сказал, что после школы пойдет в шахтеры. Как батя. Шахтеры хорошую деньгу зашибают. Дед у Кости тоже работал шахтером, хоть и был из крестьянской семьи. Так и сгинул молодым в шахтах города Копейска. Это когда его большую семью и еще полдеревни из Запорожской области перевезли на Урал. Еще в начале тридцатых. Его даже отец не помнил — совсем маленьким был. А сейчас отец — инженер в энергоуправлении. И когда Костю спрашивали, кем он хочет стать, он солидно отвечал: инженером-электриком. Ну не мог же он сказать, что хочет быть индейцем?!

Начинал Костя с самой обычной жизни: дом, школа, библиотека. Нет, конечно, до этого был детский сад № 5, но он остался в памяти как Изумрудный город, про который им читала воспитательница, — а как звать ее, Костя уже и забыл. Когда он был определен в начальную школу-четырехлетку, в 1-й «Б» класс, он возликовал: все его детсадовские друзья были записаны вместе с ним. И вот они — свежеподстриженные, в форменных костюмчиках, перепоясанные ремнями с латунными бляхами, в фуражках с лаковыми козырьками и кокардами, с жесткими рыжими ранцами, с чернильницами-непроливайками в специальных мешочках, с букетами цветов — собрались у школы, тут-то Костя и понял: началась какая-то новая жизнь. Но пустяковое событие немного отравило начало этой новой жизни. У него был огромный букет, составленный из бордовых гладиолусов, которые мама вырастила на клумбе возле крыльца нового дома. Костя этот букет подарил учительнице, которая очень ему понравилась, — такая молодая, красивая. Она положила этот букет на подоконник, на кучу других цветов, и Костя ревнивым взглядом оценил их — нет, не такие красивые. А цветов была целая гора, и после урока Людмила Ильинична, прощаясь с учениками 1-го «Б» класса, стала раздавать их, но брала из этого вороха наугад — и Косте достался облезлый букет из каких-то дурацких цветов, которым и названия-то он не знал, а его дивные гладиолусы уплыли вместе со Светой Булук, с которой он разделил парту. Было до слез обидно! Какая-то несправедливость была во всем этом! Какое-то небрежение подарком, который так любовно собирала мама и который так бережно и торжественно нес Костя в школу. И ведь не забылась эта история со временем, и обида детская не забылась, хоть он Людмилу Ильиничну до поры любил беззаветно. Даже когда она чем-то заболела и ее остригли наголо. Она, конечно, скрывала свою лысую голову, носила газовый платок — и от этого была еще прекраснее.

А учился Костя хорошо. Все ему давалось легко. Он записался в городскую детскую библиотеку, и через четыре года у него был самый толстый формуляр, куда записывались книги, выданные на дом. В основном приключения и фантастика. А еще ведь был читальный зал, где Костя просиживал часами, заходя в библиотеку по дороге из школы. Так что каждый год его фотографию вывешивали на доске почета, и начальную школу он окончил с похвальной грамотой.

Но как-то неожиданно кончилось безмятежное детство, и разочарования стали настигать Костю с пугающей частотой. Уже в восьмилетке, сразу как начались занятия в шестом классе, они с Женькой Силкиным решили отметить это дело, упросили какого-то затрюханного мужичка купить им бутылку вина в Цыганском магазине и тут же в парке распили ее неумело и жадно. Из горла. И, захмелев, стали вспоминать начальную школу и вдруг решили навестить свою Людмилу Ильиничну, свою первую учительницу, в которую были тайно влюблены половина мальчишек класса. И та их встретила ласково, усадила за кухонный стол, налила чаю, нарезала батон, поставила вазочку со сливовым конфитюром, потом попросила мужа Володю — крутолобого веселого парня в белой майке — посидеть с ними, а сама куда-то убежала. Володя все улыбался и даже ухмылялся, подливал чайку, делал бутерброды с конфитюром, а Женька с Костей уже немножко заробели, как-то чувствуя свою неуместность в этом гостеприимном доме, а минут через двадцать на пороге встали обе-две маман, и глаза их были злыми, а слова отрывистыми. Людмила Ильинична схоронилась где-то в комнате. Домой их вели, как на казнь, как каких-то пугачёвцев. Маман постоянно тыкала Костю в шею крепким кулачком, но молчала. А вот когда пришли домой (отец сразу ушел, не сказав ни слова, только долго примерял перед зеркалом свою старую соломенную шляпу), тут-то маман устроила допрос с пристрастием. Где пил? Что пил? Сколько пил? И после каждого вопроса отвешивала обидную оплеуху. Оглушенный Костя молчал, даже не мычал и горевал, что мир обрушился. Как же она могла? Ведь мы же… мы же ее любили! Мы же к ней с любовью! И что-то в нем изменилось, что-то внутри надтреснуло. А на маман Костя сердиться не мог.

Костя до семи лет жил в восьмиквартирном доме на улице Калинина — почти в самом центре города. Хорошая светлая двухкомнатная квартира на втором этаже. С балконом. Хоть и с печным отоплением, зато с водопроводом и уборной. Во дворе стайка, в которой стояла корова. Соседи держали поросят, и это считалось нормальным. А вот корова и огромная куча навоза во дворе — это уже категорически не нравилось никому. Кто-то ворчал, а кто-то ругался громко и отчетливо. Но без коровы никак нельзя было. Отцу надоело выслушивать жалобы, и он в три месяца с друзьями скатал из кругляка большой дом на болотистом пустыре поселка, который был сразу за городским парком. Переехали туда летом, а осенью Костя пошел в школу. Дом на улице Калинина в семье стали называть Старым Домом. И все друзья у Кости были там. Ни с кем из поселковых он не задружился. А в Старом Доме в семьях было четырнадцать детей, и только одна девчонка, сестра Юрки Наумова, а все остальные — пацаны почти одного возраста. Отец мудрено рассуждал, что это жизнь восполняет мужиков, которых побило на войне.

Новый дом поначалу был совсем чужим, и Костя все время пропадал со своими старыми друзьями. После случая с Любовью Ильиничной он стал не то чтобы недоверчивым к людям, но с какой-то неожиданной осторожностью начал приглядываться ко всем новым знакомым. Ну, старые друзья, разумеется, исключались — он доверял им полностью и любил их безоблачно. Но иногда появлялись друзья друзей, которым он вроде тоже должен был безоговорочно доверять, и тут вдруг стали случаться странные вещи.

Костя собирал старинные монеты, которые ему дарил дядя Гена — непутевый брат маман, и набралась уже целая коробочка царских черных пятаков, копеек, полушек и всякой другой мелочи. Были и советские серебряные полтинники с молотобойцем, и даже один из первых рублей — со звездой. И вот школьный друг Баразик привел к нему какого-то Карамору (хотя тот совсем не был похож на медлительного большеногого комара, которого в детском саду они называли «малярийным», он, скорее, напоминал энергичного майского жука), и тот внимательно перещупал все монеты и сказал, что эта коллекция так себе — непрохонжэ, но если ее объединить с его коллекцией, то можно выгодно продать все это добро. Филки! Филки будут! Настоящие! Вот хоть сейчас пойдем, у меня мать в буфете работает в ресторане «Шахтер», у нее возьму, она даст под коллекцию! Костя сидел очарованный. Настоящих денег очень хотелось.

И ведь уговорил! Из коробочки ссыпали монеты в газетный кулек. Полчаса сидели на лавочке возле ресторана Костя с Баразиком. Появился Карамора, разжал ладонь, показал горку блестящих железных рублей. Настоящих! Разделили: Баразику рубль, Косте рубль, Карамора взял себе пять, сказав, что надо еще одну операцию провернуть.

Позже Костя стал подозревать, что его обманули, но он гнал эти мысли, потому что Баразик был другом, а друзей не обманывают. Потом он осторожно говорил об этом с Баразиком, и тот погоревал, что этот Карамора оказался тем еще типом. Ну, вот так получилось. И ничего уже не вернуть. А разбираться с ним — себе дороже. Он с какой-то бандой городской связан.

Потом Косте неожиданно объявили бойкот девчонки из класса. Написали ему каллиграфическим почерком письмо, в котором изобразили его настоящим вахлаком: и не здоровается-то он с ними, когда приходит в школу, и что он о себе думает, ходит каким-то ремком, носит жуткую лыжную куртку, штаны с пузырями на коленях, и чуб у него до носа свисает, и вообще голову надо бы мыть чаще. И еще много чего. Подписано было: «Девочки 6-го «Г». И мир рухнул. Никогда Костя не чувствовал себя так плохо. С тоской копаясь в огороде, он тогда впервые в отчаянье всмотрелся в белесое небо и чуть не взвыл. Он, конечно, выпросил у маман тридцать пять копеек и сходил подстригся в ДК Кирова, где была лучшая парикмахерская города. Стал чистить зубы не зубным порошком, а пастой «Поморин». За полтора часа до школы грел на электрической плитке тазик с водой, мыл голову земляничным мылом, а если не было мыла, то стиральным порошком «Новость». Потом набрался смелости и объявил родителям, что ходить в школу в этом тряпье уже невозможно, что над ним смеются и надо шить костюм. Хороший костюм в магазине стоил больших денег, а в ателье можно было пошить рублей за пятнадцать — если со своим материалом. Маман купила недорогого шевиота синего цвета, и костюм сшили по последней моде. В классе ахнули: пиджак со шлицами, брюки расклешенные с широким, в три пальца, поясом. Клеши были тогда только у Брюхана, младшего Охоты и Женьки Силкина, которому, к слову сказать, тоже пришло письмо от «Девочек 6-го «Г». Что в нем было — Женька не сказал, но ходил смурной. Потом они как-то разоткровенничались, поматерились немножко, предположили, что это две Любки — первые заводилы в классе. Но со всеми девочками Костя стал здороваться. И даже читал им стихи Асадова на 8 Марта и имел оглушительный успех. Но влюбляться предпочитал все же в девчонок из параллельного класса.

В это же время он задружился с младшим Охотой и Брюханом, которые хоть и не были шишкарями, но в своих бандах были не последними. Они ходили с ножами, а дружбан Иваныч даже погуливал с обрезом. Их старшие братья держали шишку в своих районах, и слава у кодлы была бешеной. Рассказывали разные истории, в которых эта городская шпана напоминала мушкетеров, постоянно воюющих с гвардейцами кардинала: то они схлестнулись с гоголевскими, то гоняли шанхайских, а потом ловко ушли от мусоров. И скоро эти истории превращались в легенды.

Улицы были полем битвы. Городские же дворы — даже проходные — были суверенными территориями, никто из чужих туда не заходил, и только настоящий бесшабашный урка мог ничего не бояться и ходил, где ему захочется. Правда, не один, а всегда в компании корефанов. Но в чужие дворы даже они не совались без нужды. Городской парк, который все называли на советский манер горсад, был нейтральной территорией. Но и тут вспыхивали случайные драки — обычно в День шахтера, а в городке он отмечался широко и пьяно.

Костю все так и звали — Костей или придумывали случайные клички. В пионерлагере «Орленок» его дразнили Мюнхгаузеном, потому что он любил пересказывать статьи из журналов «Наука и жизнь» и «Знание — сила», которые выписывал его отец. Вечером в полусонной палате рассказывали замогильными голосами про Черную руку, про Черную массу, про Гроб на семи колесиках, а Костя все норовил ввернуть что-то про пустынную Вселенную, про нержавеющие железные метеориты из древности, про цунами высотой в полкилометра и клялся, что это было на самом деле, но никто не верил, что такие чудеса творятся на белом свете, и его называли вруном, а потом кто-то брякнул — Мюнхгаузен! Так и звали всю смену. Такие клички отсыхали, как коросты с болячек. Друг Хатэга уважительно называл его Энциклопедом, но смешливый Петька Пивоваров быстро переделал Энциклопеда в Циклопа. Женька Силкин прозвал его Боцманом. Ты, говорил он, и в кораблях сечешь, и хозяйственный, да и толстый, как настоящий боцманюга. Но скоро в городок стали привозить фильмы с Гойко Митичем, еще и Хатэга подсунул книжку «Последний из могиан», и немедленно была заброшена модель бригантины «Анабель», которую осталось только оснастить, и Костя принялся кроить себе мокасины. Выучился ходить бесшумно, метать туристический топорик, сделал себе по всем правилам, вычитанным из Сетона-Томпсона, настоящий индейский лук, освоил его, и, когда с тридцати шагов подстрелил курицу из соседнего двора, Силкин тут же окрестил его Команчей. И приклеилось! И он старался соответствовать: был немногословен в нарочитой простоте, поминал Великого Маниту и жадно изучал жизнь индейцев, причем как северных, так и южных.

***

Продолжение читайте в ноябрьском номере журнала «Урал»

Текст анонса Андрей Ильенков, литературный эпизод Евгения Касимова. Материалы предоставлены журналом "Урал".


Вас также могут заинтересовать