# Национальный проект "Культура"# Год памяти и славы

Для того чтобы сделать портал Культура Урала удобнее для Вас, мы используем файлы cookie.
Хорошо

Выберите регион, информация по которому Вас интересует.
Культура Урала | Статьи | Литература

Свежий номер журнала "Урал" (декабрь)

Специальный проект литературного журнала "Урал" и портала "Культура-Урала.РФ"

Вышел декабрьский номер журнала "Урал" - следовательно, с наступающим! (Наступление нового года длится, пока часы двенадцать бьют, а праздновать можно два месяца.)

Всю поэтическую часть номера заняли стихи участников литературного клуба "Урал". А что, по праздникам могут себе позволить! Это Ольга Кручинина, Богдан Бейк, Алла Решетникова, Виктор Степанов, Анастасия Волкова, Ольга Фадеева, Артём Лебедь, Надежда Болтачева, Татьяна Шорохова, Элеонора Савина, Иван Плотников, Лариса Лебедева, Анна Барсова, Олеся Савостова, Тамара Сальникова и Наталья Федорченко.

Действие романа Бориса Телкова "Человек-фокус" происходит в небольшом уральском городе с вымышленным названием Темногорск в дореволюционное условно безмятежное время. Но только условно, потому что фигурируют там самые настоящие мятежники, в смысле революционеры-террористы. А те, кто призван с ними бороться, то есть тогдашние силовики, находятся тоже в мятежном состоянии духа, по причинам как служебным, так и вполне интимным. А уж главный герой, свободный провинциальный фотохудожник, тот и вовсе вечно мятущаяся душа. В романе много невероятных приключений детективного, мистического и эротического характера. Рассказы Нины Косман "Как провалить тест на правдивость", "Как сорвать урок" и "Казакович Алла против города Нью-Йорк" - о специфике работы советской иммигрантки в американской школе, суде и даже в ФБР. Специфика прелюбопытная, и кое в чём неожиданная. "Как я потеряла булку" Ирины Белицкой, с подзаголовком "истории из детства" - действительно истории из детства, обращённые к явно юному адресату, которому приходится объяснять непонятные для него реалии детства семидесятых годов. Причём в Челябинске. Герой рассказа Марии Закрученко "После парада" - небольшой мальчик, он ходит в детский сад, а 9 мая - на акцию "Бессмертный полк" с отцом и портретом прадеда. В семье разлад по отношению к этому мероприятию, и ладно бы мирный разлад, а то буйный. То есть старшие ругаются, а мальчику грустно.

Драматургия представлена пьесой Алексея Щипанова "Остановка". Пьеса в двух действиях, и оба происходят на автобусной остановке. Но троим героям автобус не нужен, они воображают, что находятся в железнодорожном купе, и ждут четвёртого пассажира. Ну, и события потом происходят... 

В рубрике "Без вымысла" - невыдуманная история "И мудрость вовремя приходит..." Анны Евдокимовой. Пасторальное начало повествования о детстве деревенской девочки  живо контрастирует с дальнейшими реалиями коллективизации и особенно - с почти фантастическим противостоянием то ли очень наивной, то ли отчаянно безрассудной комсомолки - с НКВД.

Далее "Письма к учёному соседу" Владимира Губайловского, а именно письмо 29-е "Сон". Автор размышляет о том, зачем человек спит. Материал, как обычно, вполне высоконаучный и просветительский, но в нём есть что почерпнуть и сторонникам чисто утилитарного подхода к науке - прямые полезные советы когда и как именно следует спать.

Отдел критики начинается обзором "Толстяки на Урале: журнальная полка", где, как водится, рецензии Владимира Толстова на повесть Александра Гриневского "Аргиш" ("Дружба народов"), Елены Сафроновой на роман Степана Гаврилова "Опыты бесприютного неба" ("Знамя") и Станислава Секретова на повесть в рассказах Вячеслава Харченко "Сталинский дом" ("Волга"). "На литературном посту" Сергей Беляков пишет объединённые общим названием "Детдом в литературе и non fiction" на книги Ксении Букши "Открывается внутрь" и Дианы Машковой и Георгия Гынжу "Меня зовут Гоша. История сироты". Оба произведения раскрывают детдомовскую тему, причём если первая вполне художественная, то вторая - это литературная запись воспоминаний о детском доме его недавнего выпускника.

В "Иностранном отделе" Сергей Сиротин рецензирует роман Мариз Конде "Я, Тибута, ведьма из Салема". Известная писательница родом с острова Гваделупа написала о жизни молодой чернокожей ведьмы, обвинённой, соответственно, в колдовстве в конце 17 века, причём такое событие и впрямь имело место в г. Салеме. Авторские симпатии всецело на стороне Тибуты. И всецело же, что логично, против белых колонизаторов, их религии и культуры. Одним словом, совершенно чёрно-белая, отчего не совсем правдоподобная, картина мира. 

В рубрике "Слово и культура" - третья часть работы Юрия Казарина "Поэтическая гармония". Третья часть - не в смысле "треть", ибо автор анонсирует продолжение.

Памяти Н.Я. Мережникова (1929-2010), проработавшего в редакции журнала 42 года,  посвящена статья Валентина Лукьянина "Литературная педагогика как призвание". И публикация "Из стихов разных лет" Николая Мережникова.

В качестве новогоднего бонуса читателям напоминается содержание журнала "Урал" за 2019 год.

Для читателей информационного портала «Культура-Урала.РФ» есть возможность познакомиться с рассказом Марии Закрученко "После парада"

Мария Закрученко (1986) — родилась в Самаре. По первому образованию юрист, по второму — сценарист, выпускница Московской школы кино. Пишет прозу, драму, рецензии и критические обзоры на современную литературу. Ведёт телеграмм-канал «Опыты чтения». Публиковалась в журналах «Октябрь», «Знамя», «Знание — сила. Фантастика», «Вайнах» и в сетевых изданиях: Лиterraтура, «Сетевая словесность», НГ Exlibris и др. Живёт и работает в Москве.

 

 ***

Дед стоял в углу одинокий и всеми позабытый. Дед стоял в углу, а Лёнька топтался рядом — ему было велено не сходить с места, не пачкать только что вымытый пол, пока родители собираются. Но беготне по коридору да перебору сумок не виделось конца, и Лёнька скучал, и дед заскучал тоже. Но у Лёньки в кармане куртки прятались восковые мелки, а у деда ничего такого не было. У него и карманов-то не было. Плоский, привязанный к палке дед стоял головой вниз. Чтобы разглядеть его лучше, пришлось изогнуться.

Деда вытаскивали с антресолей один раз в году, как игрушечного Деда Мороза, всё остальное время он не был нужен, как и Дед Мороз. Когда Лёнька был младше, он различал времена года по тому, какой из дедов когда достаётся. Однажды, когда в череде мокрых, холодный дней с антресолей вынули просто деда вместо Деда Мороза и Лёнька понял, что не будет подарков, и вечером придётся идти спать, как всегда, он почувствовал себя обманутым и ревел полдня.

Теперь Лёнька был старше, и реветь не хотел, просто взгрустнулось. Он представил, каково деду одному на антресолях. Рядом ни игрушек, ни друзей, ни живых людей, только бесполезный хлам, который иногда извлекают наружу, чтобы пересмотреть и выбросить или вернуть на место. Лёнька ужасно хотел помочь деду и, когда он снова нащупал в кармане восковой мелок, придумал как.

Вообще-то дед был дедом отцу Лёньки, а ему самому прадедом. Но его все называли дедом, а тот не обижался, потому что был нарисованный. Фотография, — поправлял отец. Две медали на груди, казалось, тянут его к земле. Лёнькин дед, пусть не настоящий, зато в форме, с разноцветными плашками и кругляшами на выпуклой груди, улыбался, собираясь подмигнуть. Только пистолета для лихости недоставало. Его-то Лёнька первым делом и дорисовал. Он хотел подарить деду что-то такое, что могло пригодиться в скукоте на антресолях. Лучше всего получился планшет с кучей игр — их рисовать не надо, потому что они внутри. На робота и другие игрушки уже не хватило времени — успел начертить лишь облачко-овал на свободном белом фоне напротив дедовых усов. Но тут из кухни вывалился отец и подхватил успевшего запотеть от усердия Лёньку в подъезд и на улицу.

Отец ругался из-за задержки со сборами, из-за оттягивающих руки «баулов» (за которые, проворчала им мама вдогонку, они ещё спасибо скажут — не придётся очередь в «Теремок» отстаивать, как в тот раз). Ругался из-за долгих поисков дождевиков, хотя тучи самолётами раздули ещё накануне, но разве матери докажешь… Отец сердито кивал, указывая направление к метро, куда и так уже бежали. Дед на палке, завёрнутый головой в пакет, торчал у отца под мышкой. Он разрешил взять его, только осторожно, и Лёнька прижал портрет к себе и зашагал рядом с отцом, почти поспевая.

 

Выстояли очередь за ограждение, где тощая чёрная собака обнюхала их сумки и хотела лизнуть Лёньку в нос, но её одёрнули и заставили нюхать других. Собаку было жалко ещё и потому, что она на весь день останется у пищащих железных ворот, а не пройдёт вместе со всеми по самой красивой площади на свете.

Лёнька раскрыл глаза и уши, ловя каждое предпраздничное мгновение. Только ради этого и стоило терпеть ранний подъём в воскресенье, и давку в метро, и длинную очередь. Ждать, когда отец поднимет его, посадит на плечи, и он полетит, проводя руками-крыльями над головами, плакатами, флагами и над самой площадью, и правда красной до рези в глазах. Все хотят сейчас быть здесь, говорил ему отец, а повезло — им, потому что они живут в самом лучшем городе на земле, в самой замечательной стране. Понимает он? Лёнька кивал и лыбился от захлёстывающего счастья.

Но пока Лёньку не брали на руки, а поставили среди леса ног, толкущихся на крохотном пятачке, доставшемся им на площади. Лёнька боялся потерять отца, но ещё сильнее боялся, что отнимут деда, и поэтому отталкивал протянутую руку.

— Не маловат ещё для таких подвигов? — раздался голос рядом, но с высоты.

Лёнька дёрнул голову наверх, догадавшись, что речь о нём, но увидел над собой лес тёмных брюк, среди которых ещё различал знакомые парадные.

— Я своего всегда беру, — отвечал бас отца.

— Детей обязательно надо водить на такие мероприятия! — поддержал нервный, словно с каланчи сорвавшийся голос — длинная тёмная юбка среди леса штанов.

Рядом с юбкой стоял маленький мальчик, Лёнька ему помахал. Мальчик деловито осмотрел Лёньку, будто прикидывая, достоин ли тот ответного кивка. Он был весь поглощён серьёзностью задачи — сжимал в руках острый прямоугольный пакет, из которого высовывалась палка. Лёнька приподнял деда на руках, показать — у них есть что-то общее. Мальчик сделал выпад на полшага от юбки, оставляя для себя кусочек пространства, и вытянул шею, пытаясь заглянуть в Лёнькин пакет.

— Покажу, если ты покажешь, — сказал Лёнька и улыбнулся.

Мальчик сильнее прижал к себе свою ношу и прищурился:

— У твоего сколько наград?

— Две медали… А что?

— А у моей прабабушки Вари — орден!

И отвернулся, словно этот орден всё решил и ему с Лёнькой не о чем больше разговаривать. Лёнька вскинул голову, чтобы спросить у отца про орден — очень ему не понравилось, как незнакомый мальчик это сказал, — и разве один орден больше двух медалей? Но отец не заметил его. Он спорил с теми, первыми штанами. К его басу примешивались голоса длинной юбки и другие, почему-то сердитые. Ветер принёс вниз странную фразу: «победа — выходной для дачников».

Громкий возмущённый шёпот всполохом пожара прошёл в толпе.

— Если бы после каждой войны детям ветеранов знамя переходило, до сих пор бы годовщины Куликовской битвы справляли, — сказали первые штаны.

— Дети должны знать и помнить, за что деды сражались! — крикнула длинная юбка. — Это всё для них делается!

— Да ладно, они видят один карнавал, ничего не понимают…

— Мой-то не понимает? — взорвался рядом отцовский голос. — Мой всё понимает! Ну-ка, Леонид!

Лёньку извлекли на поверхность, как рыбу, и он увидел отцовское лицо, красное, какое бывает перед тем, как он начинает орать, а мама бегать вокруг, лепеча: «Володя, сердце!» Лёнька не успел испугаться, вспомнить, не натворил ли чего, когда всё испортил, — отец тряхнул его и спросил:

— Скажи: что мы сегодня празднуем?

— Великую Победу! — громко выдохнул Лёнька, как учили в садике (сама Анна Михайловна им бы гордилась!), и по глазам отца понял, что угадал правильно. Все засуетились и забурчали, чья-то рука протянулась, погладила Лёньку по голове, а потом он снова плавно спустился вниз, скатившись по отцовскому пузу.

— Вот! — прозвучал в вышине голос отца. — Поэтому я его на парады и беру! Чтобы знал. Чтобы помнил!

Как боялся Лёнька этого «чтобы помнил»! Он толком не знал, что такое он должен помнить, боялся — если спросят, не сможет ответить правильно. В отличие от мальчика, который сказал про орден, — он-то наверняка знает побольше, хоть и держится за мамку, как маленький. Ему рассказали какой-то секрет, Лёньке до сих пор неизвестный.

Взрослые никогда ничего не объясняют, всё приходится угадывать. В детском саду говорили про Великую войну, на которую ходили прадедушки и прабабушки. На войне они пережили много ужасов и вернулись оттуда с Победой. С тех пор каждый год вся страна празднует эту Победу, хотя Лёнька не понимал — почему, если взрослым эта Победа так нравится, они не сбегают ещё раз за своей собственной?

Ещё Лёнька не понимал, что такого страшного в войне. Он слышал, там умирают по-настоящему, но это как выйти из игры, наверно? А война — его любимая игра. Для неё всё самое классное придумано: танки, пулемёты, машинки, пистолеты! Прыгай, бегай, делай пиу-пиу, спорь, кто кого застрелил первым и кто должен целых пять минут лежать, изображая убитость. А потом опять вскочи, беги, стреляй, кричи! На войне можно кричать. Война — это здорово! Понятно, взрослым про это не скажешь, а то хлопот не оберёшься. У них всё немного не так, как у людей, и с войной, и с победой. Потому что, раз уже была Победа, почему тогда по телику каждый день говорят про какую-то войну?

Лёнька пытался разузнать про взаправдашнюю Великую войну, на которую ходил настоящий дед, у единственного, кто всё про неё знал, — у отца. Он проходил войну много раз на компьютере, как бы вместе с дедом, и никак не мог ошибиться. Но к отцу нужно, как говорит мама, попасть в настроение. Если подойти вовремя и немного постоять, отец может посадить на колени и разрешить посмотреть на стрельбу по компьютерным человечкам. Обычно отец сам начинал всё объяснять, но переходил на какой-то нездешний язык, который Лёнька силился понять, но не мог. Про каких-то фашистов и партизан, и про великого вождя, но не того, что сейчас, а какого-то другого… Но Лёнька и непонятные слова был готов слушать, лишь бы их произносил отец, лишь бы сидеть вот так у него на коленях. А когда отец переспрашивал, всё ли понятно, всё мешалось у Лёньки в голове от энергичных кивков.

Так что, спроси его, что про Великую войну знает, Лёнька бы ничего придумать не смог и обрадовался, когда все опять заспорили с первыми штанами, окружили их, спрашивали гневно, почему они тут, а не на другом митинге, каком-то болотном… Лес ног сгустился так, что Лёнька уже не слышал ничего, кроме гула, стало темно и душно, захотелось, чтобы отец взял за руку… Поэтому он обрадовался, когда экраны на улице вспыхнули яркими цветами, из больших железных ящиков на столбах в толпу бросилась музыка, и стало ясно — началось.

Лёнькиному телу приделали крылья, он взмыл отцу на закорки прямо из строя взрослых ног, и здесь, наверху, такой глупостью казалось то, что волновало недавно, — сколько медалей у деда и спросят ли про войну… Лёнька увидел мальчика, который всё так же держался за юбку, но изо всех сил тянулся ввысь, стараясь рассмотреть, что происходит на площади. Некому было взять его на плечи, и Лёньке стало его жалко.

Они стояли немного в стороне от солдатиков, выстроенных на площади ровными линеечками — прямо как Лёнькины игрушечные до того, как он вытащил их из коробки. Повторялось их громовое «ура!», и Лёнька хотел кричать с ними, но знал, что пока нельзя, надо дождаться очереди. Он был в таком возбуждении, что чуть не пропустил, как вынесли Знамя Победы — большую красную тряпку, появление которой всегда завораживало Лёньку. Всё замирало, когда появлялась эта важная и нужная тряпка, а потом тишину разрывало большим, дружным криком «ура!», когда уже всем-всем можно было кричать, и Лёнька надрывался изо всех сил, стараясь подражать басу отца, от которого дрожало в унисон и его собственное тело.

От стараний у Лёньки на миг потемнело в глазах, и он вдруг увидел площадь с её красными стенами, красными лицами продолжением этого красного полотна, этого знамени и себя — как бы со стороны, ниткой, вплетённой в этот ковёр вместе с остальными. И с этим открытием Лёнька ощутил такую радость, что снова ненадолго перестал видеть площадь — она размывалась в глазах.

По Красной площади перед ними шли колонны солдат, ехали танки и пушки, вылезла и укатила огромная, размером с дом, ракета! Отец всё объяснял, и не нужно было его спрашивать, дожидаться его хорошего настроения — он был здесь только для него, Лёньки, он сам так сказал. А после самолётов, оставивших в небе разноцветный бело-сине-красный цвет, перед пятачком, на котором они ждали своей очереди, раздвинули ворота, и железные столбы объявили:

— Идёт бессмертный полк!

— Пора! — сказал отец. — Открывай!

Лёнька сдёрнул пакет с дедова лица и приладил его перед собой, чтобы ему удобнее смотреть, — целый год на антресолях он дожидался пройти по площади вместе с ним и с отцом, будто они одно! Вокруг Лёньки поднимались вверх такие же плоские, застывшие в улыбках лица, картонные головы в живых руках. Справа от большой кудрявой женской головы помахала детская ручка, Лёнька помахал в ответ. Затем портрет развернулся, и за ним Лёнька увидел мальчика, который не хотел показывать ему свою бабушку. Кто-то посадил его на плечи, и теперь бабушка сама прятала внука. Искусственные люди на плакатах закрыли собой красное, затмили праздник, впитали его в себя, словно он был только для них. Лёнька потерялся на мгновение в толпе картонных лиц и, когда они выступили вперёд, немного подвинул деда в сторону — двоим на отцовской шее хватало места.

***

Продолжение читайте в декабрьском номере журнала «Урал»

Текст анонса Андрей Ильенков, литературный эпизод Марии Закрученко. Материалы предоставлены журналом "Урал".

 

                       

Вас также могут заинтересовать