# Национальный проект "Культура"# Год памяти и славы

Для того чтобы сделать портал Культура Урала удобнее для Вас, мы используем файлы cookie.
Хорошо

Выберите регион, информация по которому Вас интересует.
Культура Урала | Статьи | Литература

Свежий номер журнала "Урал" (январь)

Специальный проект литературного журнала "Урал" и портала "Культура-Урала.РФ"

Вышел январский номер "Урала", потому и поздравляем сотрудников, авторов и читателей журнала с многочисленными околоновогодними праздниками. Поэты, чьими стихами журнал надеется празднично порадовать ценителей - это Евгений Минин, Пётр Чейгин, Анастасия Зеленова, Евгений Степанов, Максим Калинин

Кстати, поскольку завершился год Бажова, можно подвести некоторые итоги. В частности, наш "Архив" публикует материал "Пуличка и Валестёна" Переписка П.П. Бажова с семьёй, 1927-1950 гг. (из фондов Объединённого музея писателей Урала)". Переписка, отметим, совершенно семейно-бытовая, не касающаяся вопросов литературных или общественных, что не может не радовать. Развивает тему краеведческая статья Алексея Карфидова "Несколько эпизодов из жизни Бажова". Автор - выдающийся знаток истории Невьянска, и описанные эпизоды из жизни Бажова тоже так или иначе связаны с этим городом. И главный вопрос - спасал ли Бажов Невьянскую башню?

Между прочим, могучее историко-краеведческое содержание есть и в отрывке из "Романа с дневником" Анны Матвеевой "Каждые сто лет". Правда, чтобы это оценить, читатель заранее должен обладать знаниями об истории Екатеринбурга и о некоторых его обитателях. Формально же это фрагменты из нескольких женских дневников настоящего и прошедшего столетий. Роман Виталия Аширова "Пока жив, пока бьётся сердце" своим названием напоминает какой-нибудь типичный текст эпохи соцреализма. Начало скучноватое, напоминающее типичную современную прозу о писателе, который пишет о себе как о писателе. Внезапно герой-писатель решается на убийство, а дальше начинается трэш, вызывающий разрыв шаблона даже у самого опытного читателя. Повесть, а точнее "Повести Булкина Фёдора Михайловича о бренности земного пути и жизни вечной" Александры Николаенко касается самых фундаментальных категорий бытия - время, жизнь, смерть - но сказовый язык придаёт этому специфический оттенок. Забегая вперёд, отметим, что Сергей Беляков в рубрике "На литературном посту" рецензирует другой роман Николаенко -  "Небесный почтальон Федя Булкин".  Гаухар Жунусова в рассказе "Три дня из жизни пассажира бизнес-класса". Все три дня пассажир страдает от злой жены, а на самом деле гораздо дольше. В не очень большом рассказе Дарьи Лебедевой "Вьюнок", тем не менее, охвачены и детство, и юность, и дальнейшая безвременная жизнь одной симпатичной социопатки. И даже не одной, а в окружении многих родных и близких. Рассказ Александра Селиверстова "Заживём!" отчасти иллюстрирует известную мысль о том, что человек внезапно смертен. Впрочем, герой рассказа не умер, а внезапно тяжело заболел, так что финал остаётся открытым.

В разделе "Без вымысла" - записки Сергея Боровикова "Запятая-2. В русском жанре-62". Записки весьма разнородные - главным образом, остроумные замечания и мысли. В основном на литературные темы, но есть и о жизни вообще.

Публицистическая статья Валентина Лукьянина "Социальность и театральность. По лабиринтам памяти бывшего театрала" посвящена театральной эволюции главным образом нашего города, но и не только. Автор детально рассматривает историю постановки во МХАТе пьесы Г.К. Бокарева "Сталевары" Олегом Ефремовым, причины неожиданного успеха спектакля и фактического провала фильма "Самый жаркий месяц", снятого по тому же сценарию. А также объясняется, с какого именно времени и почему заядлый театрал стал бывшим театралом.   

Отдел критики открывается "Журнальной полкой "Толстяки на Урале", где с завидным постоянством отслеживаются публикации в российских толстых журналах. В настоящем случае Юлия Подлубнова говорит о повести Александра Гоноровского "Собачий лес" ("Новый мир"), Станислав Секретов о повести Ильи Бояшова "Бансу" ("Дружба народов"), Ольга Балла о беллетризированных воспоминаниях Андрея Лебедева "Живи быстро, умри старым! Песенки, 1962-2016" ("Новый мир") и Константин Богомолов - об "Открытых письмах "архитектору перестройки" А.Н. Яковлеву" Георгия Куницына ("Москва").   В "Иностранном отделе" Сергей Сиротин пишет о романе Дэйзи Джонсон "В самой глубине", попавшем в короткий список Букера в 2018-м. Критик по обыкновению добросовестно пересказывает сюжет, рассматривает художественный, психологический и мифологический подтекст, и в целом остаётся не в восторге от чтения.

Рубрика "Волшебный фонарь" в номере представлена рецензией Валерия Исхакова на два достаточно новых (2018-2019 гг.) сериала - "Почему женщины убивают" (США) и "Убивая Еву" (США, Великобритания, Италия). Пафос рецензии категоричен: бросайте читать журнал и немедленно смотрите кино. Прямо сейчас! И да, там реально про женщин и убийства, с ними связанные.

В рубрике "Слово и культура" - "Конспект стихотворения" Юрия Казарина. Конспект очень подробный - по объёму он значительно больше, чем любое известное стихотворение этого же автора. Можно даже сказать, что здесь конспект целой поэмы.

Для читателей информационного портала «Культура-Урала.РФ» есть возможность познакомиться с рассказом Дарьи Лебедевой «Вьюнок»

Дарья Лебедева — поэт, прозаик, литературный обозреватель. Родилась и живет в Москве. Окончила исторический факультет МГПУ, Литературный институт им. А.М. Горького. Работает тестировщиком программного обеспечения, копирайтером, журналистом. Стихи и проза публиковались в журналах «Дети Ра», «Урал», «Новая Юность», «Электронные пампасы», «Детское чтение для сердца и разума», сборниках и др. Критика и рецензии публиковались в изданиях «Книжное обозрение», «Троицкий вариант – Наука», «Лиterraтура», «Rara Avis» и др. Автор двух книг стихов. Член Союза писателей Москвы.

 

 ***

 

Привыкла держать все в секрете. Самодельные игрушки — делала кукол из спичек, приклеивала миниатюрные ручки, волосы из ниточек, из бумаги делала платья, хранила в спичечных коробках в самом дальнем ящике стола, в старом пенале. Надеялась, что мама туда не доберется. Потом стала брать книги — у друзей, в библиотеке. Брала всегда по одной, чтобы носить в сумке — в сумку мама вроде бы не смотрела. Главное было аккуратно убирать ее в шкаф по приходе домой. Все надо было сразу убирать. Пришла домой — переоделась, убрала школьную форму в шкаф. Сделала уроки — расставила учебники и тетради на полке над столом. Не дай бог забыть на столе ручку или бросить на спинку стула рубашку.

Если мама обнаруживала беспорядок, ждал разнос. Крики, пощечины, наказания. Оставляла без ужина, выгоняла из комнаты в тесный коридор, где даже не присесть. Мама могла часами обшаривать ящики ее стола, перебирать вещи, книги на полках. Разглядывать тетради — аккуратные ли записи? Не ведет ли она дневник?

Вся ее жизнь была высвечена, обесцвечена. Стоило неосознанно, случайно провести рукой по волосам, и сразу сыпались вопросы. Она старалась жить очень тихо, не делая лишних движений, и все равно оказывалась под бомбардировкой: что ты делаешь? зачем? с кем ты дружишь? куда ты ходишь? откуда пятно на платье? почему по географии «три»? ты учила уроки? ты уверена? еще не спишь? уже спишь? почему еще спишь? что ты читаешь? кто тебе это дал?

Все, что было личного, своего, прятала как можно дальше. В какой-то момент поняла, что очень хочет вести дневник — мама так часто спрашивала ее, не ведет ли она дневник, а Олеся давала иногда почитать дневники писателей, и там мысли свободно текли, никому не мешая, не наталкиваясь на стену из вопросов.

Наконец завела маленький блокнот, размером чуть больше ладони. В рюкзаке, с которым ходила в школу, подшила карман. Прятала там. Доставала его на переменах или когда оставалась на продленку. Записывать ей было нечего. Но было так чудесно уйти в тайный одинокий уголок, затерянный в школьных коридорах, открыть блокнот, достать ручку и сидеть так. Чаще всего она просто смотрела в окно. Иногда рисовала в блокноте цветы и листья. Иногда просто чиркала ручкой, бесцельно, некрасиво. Это был ее дневник, и она могла вести его, как хотела. В этом была недозволенность, опасность, свобода. Ей становилось немного легче.

***

 С Таней мы дружили в школе, пока моя семья не переехала в другой район. Мы с родителями жили все вместе в комнате в коммунальной квартире. У нас была страшная гора вещей, они лежали всюду. Каждое утро мама искала юбку, папа галстук, а я портфель. Поэтому, когда Таня впервые пригласила меня в гости — мы были классе в третьем, — я остолбенела еще на пороге. Маленькая двухкомнатная квартира с низкими потолками выглядела светлой, большой и чистой. Так мало было вещей, и так аккуратно они были разложены по местам. Мои ботинки и куртка сразу отправились в большой застекленный шкаф, ничем не нарушив пустоту прихожей. Портфель Таня унесла в свою комнату, пока я мыла руки в пугающе пустой ванной. В нашей все было завешано шкафчиками, а на всех полочках стояли флаконы, пузырьки и тюбики, кое-как подписанные, чтобы различать многочисленных владельцев. Полотенца висели на множестве крючков, за ними не было видно стен. А тут на полочке стоял только стакан с тремя зубными щетками. Остальное, даже зубная паста, было убрано в ящички и шкафчики. Все сверкало чистотой.

Потом Таня привела меня в свою комнату. Она показалась мне огромной. По углам стояли кровать, стол с одним стулом и небольшой гардероб. Висело несколько полупустых книжных полок с учебниками, тетрадями и книгами. Ни рубашки, ни шарфа не валялось на идеально заправленной кровати. Письменный стол был пуст.

Мы пробыли в ее комнате минут десять, пытаясь болтать о том о сем, но скоро повисла тишина. Казалось, что и словесного беспорядка это пространство не выносит. Тогда мы пошли гулять и сразу опять развеселились. Таня была застенчивая, но хорошая девчонка. Она почти не читала книг, кроме тех, что задавали по программе, и я занимала ее пересказами прочитанного — она слушала в оба уха и попросила давать ей иногда что-нибудь почитать. Но только по одной книге — нельзя, чтобы мама заметила. Тут она покраснела до ушей — кожа у нее была бледная, тонкая, румянец проступал моментально. Над ней часто смеялись из-за этого в школе, и после она уже ничего не могла ни сказать, ни ответить. Только общаясь с ней лично, я узнала, что она не глупая, все старательно учит, но боится говорить на людях. Ей за это часто ставили двойки на уроках. Письменные она все писала на пятерки, и учителя никак не могли взять в толк… Тогда как-то не принято было разбираться, в чем беда у школьника. Не можешь ответить — твои проблемы.

Только однажды, она мне рассказала, с ней попыталась поговорить по душам учительница по литературе, и Таня так испугалась, что разревелась и ничего не смогла сказать, кроме того, что у нее проблемы в семье. Учительница понимающе покивала, погладила Таню по волосам и оставила в покое. Старалась с тех пор пореже вызывать к доске. Вылетело же, — сетовала Таня, — ведь у меня дома нет никаких проблем. У нас все благополучно.

Так и сказала — «благополучно».

 ***

 Олеся однажды дала ей книжку Толкина, и Таня нашла наконец объяснение всей своей жизни. Всевидящее око Саурона, вот как она жила все это время. «Я вижу тебя», — шептал ей мир голосом матери. Шептал, когда она мылась в душе, когда ходила в туалет, когда пряталась в своем школьном тайнике. Она знала, что мать всегда видит ее, всегда смотрит на нее.

Иногда она приходила к папе, когда он читал газету или возился со своими железками — он был электротехником, ему постоянно приносили что-нибудь на починку: старые телевизоры, радиоприемники, игрушки с электроприводом, электронные часы, магнитофоны. Мама пилила его, что он не брал денег, но папа спокойно и тихо отвечал, что нормально зарабатывает на заводе, а это все — для души, для людей. Нельзя брать за это деньги, нельзя. «Ты просто кретин», — фыркала мама и уходила обижаться.

Обижалась она на весь мир. Громко мыла посуду, в голос описывая идиотизм мужа и неспособность ни к чему дочери, вспоминала все прежние обиды, как ее подсиживали на работе, мешали жить соседи, как все пытались от нее избавиться. Таня и папа сидели по комнатам и молчали. Это так мало было похоже на благополучие. Но у них был дом, деньги, одежда. Полная семья. Не на что жаловаться. Не о чем сожалеть.

***

 Однажды, забывшись, я спросила у Тани, почему ее мама по возрасту, почти как моя бабушка. Это был ужасно нетактичный вопрос, учитывая, как мало Таня рассказывала о себе. Но она неожиданно не обиделась, как бывало, не замкнулась, а отвела меня в родительскую комнату. Там на стене висел портрет какого-то юноши.

— Это мой родной брат, — сказала Таня, — он умер до того, как я родилась. Он дожил то ли до семнадцати, то ли до девятнадцати лет и отчего-то умер. И тогда родители решили завести еще одного ребенка. Меня.

Таня говорила, что часто смотрит на фотографию, пытаясь представить себе жизнь родителей с этим незнакомым мальчиком. И что он не погибает, а она не появляется на свет, потому что родителям не нужны двое детей.

Говорила, всегда такое жуткое чувство от этого, словно ее на самом деле нет и никогда не было.

 ***

 Каждое лето Таню вывозили отдыхать. На отдых это было мало похоже, потому что и на море, и на даче, и где угодно ее преследовал все тот же сверкающий всевидящий мамин глаз. В то лето Таня начала как будто просыпаться. Ей исполнилось двенадцать, и она постепенно начала понимать, что живет. Что она отдельный, другой, не похожий ни на кого человек. Признать это — тоже было бунтом против матери.

В то лето они уехали на дачу к маминым друзьям. Своей дачи у них не было. Мамины друзья были очень обеспеченными — у них была и квартира, и дача, и машина. Дача была современная — с настоящим туалетом, холодильником и плитой. Они приезжали туда даже зимой, у них было отопление и горячая вода. Таня таких дач раньше не видела. Мамины друзья были душевными и веселыми. Таня познакомилась с их детьми — девочка была старше нее и уже задирала нос, носила мини-юбки и бегала на местные сельские дискотеки. Таня для нее была малолетка. А мальчишка был ее ровесник, но выглядел и вел себя так, словно был на несколько лет младше. При этом он был самоуверен и расслаблен, спокойно признавал свои ошибки и даже как-то гордо принимал наказание за плохое поведение.

Тане он сразу понравился. В нем была недоступная ей вольность, он умел не оглядываться, не бояться. Она с удовольствием слушала его истории и играла с ним. Лазила через забор, собирала лягушек, смотрела, как он выстругивает из веточек бесформенные существа, которые считал то собакой, то лошадью. Смеялась с ним. Ей было спокойно.

До тех пор, пока не приходило время возвращаться в дом, назад, к всевидящему оку.

С Сашкой она узнавала названия цветов и деревьев. Ему было интересно все: одуванчики, иван-чай, зверобой, рябина, орешник, маргаритки. Смотри, пижма, говорил он. Гляди, вьюнок. И совал ей в ладонь желтые пахучие шарики пижмы или помятый граммофончик вьюнка. У тропинки, которая вела наружу, на дачную грунтовую неухоженную улицу, росли нарциссы и ирисы. Они с Сашкой могли часами сидеть рядом с ними на траве и разглядывать. Смотри, жучок ползет. Это пожарник, говорил иногда Сашка. Смотри, муравей. И снова длилось восхитительное молчание, полное звуков, запахов, счастья.

Больше они на эту дачу не ездили и с Сашкой не виделись. Почему, Таня не знала.

***

Продолжение читайте в январском номере журнала «Урал»

Текст анонса Андрей Ильенков, литературный эпизод Дарьи Лебедевой. Материалы предоставлены журналом "Урал".

Вас также могут заинтересовать