# Национальный проект "Культура"# Год памяти и славы

Для того чтобы сделать портал Культура Урала удобнее для Вас, мы используем файлы cookie.
Хорошо

Выберите регион, информация по которому Вас интересует.
Культура Урала | Статьи | Литература

Свежий номер журнала «Урал» (апрель)

Специальный проект литературного журнала «Урал» и портала «Культура-Урала.РФ»

Вышел апрельский номер журнала, потому что «Урал» не на карантине! (Ну и потому что апрель наступил.) «Урал» в дистанционном режиме внимательно следит за литературным процессом.

И в первую очередь журнал отследил стихи Евгения Каминского, Юлии Кокошко, Константина Комарова, Ксении Аксёновой и Алины Витухновской.

Главная героиня романа Яны Жемойтелите «Пострадавшие. Житие Веры Милосердовой» – дама не вполне юная, но и не старая... А впрочем, она не главная героиня. Главная – Вера Милосердова, вот та как раз старая, прожившая долгую и чрезвычайно насыщенную событиями жизнь, и это несмотря на то, что не просто в провинции, а в форменной глуши. В эту глушь приезжает вышеупомянутая героиня помоложе. Она искусствовед, и едет сначала в райцентр осмотреть икону, причём чудотворную. А уже из райцентра попадает в глушь, где происходят события. Борис Телков уже немало написал о Темноводске. Темноводск – это небольшой городок, существующий на Урале примерно в начале двадцатого века. Как правило, он существует до революции. И вот снова два рассказа. Первый – «Лесные ягоды» – о жизни хорошей девушки, а второй – «Мартин Иден из Темноводска» – о жизни не очень хорошего молодого человека. Вероятно, потому не очень хорошего, что в Темноводск пришла Советская власть. Два небольших рассказа Олега Корионова – «Ипостась» и «Колизей» - можно назвать анекдотами, но они развивают темы достаточно серьёзные. Также в номере присутствует рассказ Артёма Тихомирова «Побеждённый».

Драматургия представлена пьесой Ирины Уманской «Сердцебиение рака». Пьеса, как сообщает автор, основана на разработке петербургских учёных – системе биомониторинга воды с помощью раков. Поэтому её действующие лица – молодой учёный Коля и раки Петя, Марк, Семён и Дамир. Коля говорит прозой, а раки – стихами.

«Невыдуманные рассказы» Вячеслава Архангельского (в рубрике, соответственно, «Без вымысла») «О северных собаках» как бы продолжают его же материал «О северных котах». Северные коты, помнится, ничем не отличаются от прочих, кроме того, что они северные. О собаках можно узнать из этой публикации.

В «Письмах русского путешественника» Андрей Убогий выступает автором заметок о Париже, озаглавленных «Женщина, обед, книга». Об этих трёх категориях автор и пишет – с таким любованием и почти восторгом, что даже непонятно, о Париже какой эпохи написано, или время вообще не имеет значения.

В «Архиве» – «Из быта срочных арестантов» Екатеринбургского тюремного замка. Произведение написано Пётром Шилковым в конце позапрошлого века. Быт арестантов в то время отличался незамысловатыми и довольно жестокими развлечениями, что неудивительно для людей, подвергнутых лишению свободы. Сам Пётр Шилков, кстати, тоже подвергался судебному обвинению и даже был приговорён. К счастью для отечественной этнографии, приговор был очень мягким, о чём сообщил в предисловии к публикации Владимир Трусов.

Олег Кудрин, открывающий отдел критики своей статьёй «Непарадный коллективный портрет победителей «Большой книги-2019» и их критиков» поставил перед собой задачу даже слишком обременительную: рассмотреть не только двенадцать книг, вошедших в короткий список премии, но и отзывы на них. По мнению критика, задействованный массив информации оказывается весьма большим и репрезентативным. Кто бы сомневался – вопрос в том, возможно ли вообще такое написать. Оказывается, возможно. В рубрике «Толстяки на Урале: журнальная полка» Владислав Толстов рецензирует повесть Владимира Шапко «Переезд» («Волга»); Елена Сафронова – повесть Эдуарда Кочергина «Житие Лидки Петроградской. Региональное повествование» («Звезда»); Станислав Секретов – повести Михаила Кураева «Ленфильм» был!..» («Знамя») и Валерия Попова «Мы не рабы» («Звезда»).

В «Иностранном отделе» рецензия Сергея Сиротина «Гражданин Ирака № 1» на роман иракского писателя Ахмеда Саадави «Франкенштейн в Багдаде». Один из героев романа из разных частей тел погибших в терактах людей сшил целый труп. Который вскоре ожил и стал мстить террористам. За каждую часть своего тела отдельно каждому террористу. В Багдаде поднимается кутерьма. Власти пытаются Франкенштейна укоротить, и тут же у него появляются фанаты. В общем, Восток – дело тонкое, а уж Багдад 2013 года – вообще ужас.

В рубрике «Волшебный фонарь» Валерий Исхаков превращает свою, казалось бы, просто кинорецензию «В День шахтёра и День космонавтики…» на сериал «Ради всего человечества (For All Mankind)» (1 сезон, 2019, США) в своего рода эссе. Сверх описания сериала здесь имеются и развёрнутые экскурсы в историю космонавтики, и авторские почти лирические отступления, воспоминания и размышления.   

Тексты Юрия Казарина в рубрике «Слово и культура» я часто называл эссе.  «Орнитолог. Конспект стихотворения», напротив, можно определить и как стихотворение в прозе (а в некоторых фрагментах – и в стихах), и как рассказ. Здесь царит зима: птицы зимой, дома зимой и так далее.

В «Критике вне формата» Василий Ширяев в материале, озаглавленном «Обозреватель-то обнажённый!», цитирует Максима Алтапова: «Поэзия и проза развиваются, а критика – нет. Литература высказывается (ищет новые формы высказываний), а критика болтает». Неформатный критик присоединяется к этому мнению, говоря, что он всеми руками за критику критики. Добавляет: «Критика болтает, когда она должна вопиять». И немедленно приступает к собственно критике критики.

Для читателей информационного портала «Культура-Урала.РФ» есть возможность познакомиться с рассказом Артёма Тихомирова «Побеждённый».

Артём Тихомиров (1989) — родился и живет в Тюмени. Учился в Тюменской государственной академии культуры и искусств. Работает в Центральной городской библиотеке г. Тюмени. Печатался в альманахе «Врата Сибири» № 1 (52). В журнале «Урал» печатается впервые.

 

***

Побеждённый

Однажды я остановился в парке забытого городка. На скамье неподалёку от меня сидели старик и его внучка. Старик чистил гранат в глиняную пиалу, выбрасывая кожуру в урну. Его пальцы ловко счищали каждое зёрнышко, но непоседливая внучка жаловалась, что очень долго ждёт, а есть хочется уже сейчас, и надо было захватить грушу, ведь её можно есть сразу и порой даже не мыть. Но дед уверял её, что гранат — король всех фруктов, самый полезный, и он учит терпению: чтобы насладиться его вкусом, нужно очистить его весь, не забыв ни одного зёрнышка. Старик сравнивал гранат с Землёй. Говорил, что, как и в жизни, нужно стараться не забыть каждого, помочь ему, и тогда мир будет чистым. К великому сожалению для старика — половина граната оказалась переспелой. Он тщательно осмотрел её, но не отыскал пригодных для еды зёрен. Сокрушённо вздохнув, он достал из пакетика ложку, вложил в пиалу и протянул внучке. Она, к небольшому разочарованию старика, не оценила по достоинству вкус короля фруктов, попробовала пару ложек и оставила, сказав «делюсь», и побежала играть со сверстниками у фонтана, а дед обстоятельно, с уважением и большим трудом для своих зубов остался на скамье доедать гранат.

Я торжествовал.

Зоб — мой вечно уставший и ненасытный спутник — единственная моя компания в этом путешествии. Вот и сейчас Зоб щиплет траву, он знает, что в этом неплодородном краю не скоро перепадёт что-нибудь пожевать. Ветер сыплет в нас острым песком, треплет мои серые лохмотья, качает скупой груз на хребте коня. Мы ненадолго останавливаемся, чтобы выбрать дорогу, затем я указываю путь Зобу копьём. Он понимает.

С тех пор как мы в пути, нам часто не везло. Истощённый ежедневными переходами, измученный палящим солнцем конь совсем обессилел. Нам не удавалось преодолеть долгие подъёмы в горы и срезать путь. А однажды на нашем пути встала река, и мы долго искали, где она сужалась и была мелководна. Мы решили перейти её вброд, но поток был бурным, а Зоб слишком слаб, так что я не решился вести его дальше и повернул назад. Уверен, мы смогли бы перейти эту реку, но я проявил слабоволие. Даже если бы нас унесло рекой, мы бы всё равно нашлись спустя какое-то время. Так было всегда. Странно, но я был уверен, что мы бы смогли пересечь эту реку вброд. Я долго корил себя за это отступление. Оно меня сокрушало. Ведь я был уверен… но всё равно отступил.

Однажды мне повстречался одинокий путник. Когда мы поравнялись, я увидел старика в мятой, затасканной одежде и бейсболке. Обросший, немытый, он брёл, сторонясь автомобильных дорог, укрываясь от солнца в тени тополей и берёз. Я редко встречаю таких, как этот старик, — бродяжек без оков. Вот и в тот раз я решил, что это именно такой путник, и я шёл рядом с ним, истощая его силы. Но старик не боялся ни меня, ни холода ночи, ничего, только не дойти. Он знал, что ему нужно идти вперёд и не оглядываться назад, ибо за спиной уже ничего нет, и в том нет смысла. Трагедия была в том, что старик также знал, что и впереди тоже ничего нет. Но он предпочитал путь смиренному ожиданию. Я назвал про себя старика Собирателем. Он напомнил мне тех людей, что ходили от одного богатого плодами ареала к другому и не знали, что принесёт им завтра, надеялись на лучшее и берегли то, что давала им земля. И иногда они встречали группу других людей, и я ссорил их меж собой, но некоторые объединялись — особенно часто это происходило там, где был достаток еды. Так и этот старик питался тем, что найдёт в лесу, скромно ел в дорожных закусочных, не напрашивался никому в попутчики. Иногда он с кем-то говорил, но никого, кроме меня и Зоба, рядом с ним не было. А он всё нашёптывал себе под нос, и иногда эти нашёптывания переходили в напев, шелестящий, как ясень или клён. И старик мог идти весь день, поев всего разок, и к ночи забредал в подлесок, и расстилал тонкое одеяло, и укрывался им, и засыпал. И ему снились светлые сны, где он ещё ребёнок, и рядом его отец и мать, и они рады за него, были бы рады и сейчас, а ещё во снах являлась та, что сделала его жизнь осмысленной, а потом те, кого он любил сильнее жены, хоть и редко то показывал, а затем во сне внуки делились с ним мандаринами, и он брал дольку и опускал в рот с благодарной улыбкой и просыпался, смахивал слезу, умывался росой и, пожевав чего-нибудь из скудных запасов, продолжал путь.

Иногда рядом с нами равнялись машины, и молодые спрашивали старика, всё ли у тебя в порядке, отец, и он отвечал, что всё хорошо, а они предлагали подвезти его, но старик всегда отказывался. Чаще всего ему желали удачи и уезжали, но некоторые спрашивали, куда он идёт. К морю, отвечал старик, увидеть напоследок. А чего дома не сидится, с огородом да внуками не возишься, на то отвечал старик, зачем мне дом да огород, когда и внуков уж нет. Молчали многие, иные протягивали ему еды и уезжали. И совсем редкие спрашивали, а что у моря. Был ответ, я там жизнь начал, забыть его не могу.

И шёл старик к морю, выполнял простую работу за еду, а где-то его кормили бесплатно. Долго мы шли вместе, полюбился мне этот старик, но пути наши разошлись. Мне на юг, через горы, ему на запад, к морю. Несколько ночей спустя после разлуки мне снился сон, в котором старик достиг моря, и сел на вершине горы, и долго смотрел на него, подставив ветру морщинистое лицо. И поначалу он улыбался, вспоминая всё, что было с ним на море, и говорил себе, вот, мои хорошие, какое оно. А затем он смотрел на берег, где вовсю неистовствовали туристы и отдыхали так, словно море придумали для их капризов, словно нет других людей вокруг, нет кораблей, нет моряков и рыбаков, сгинувших в море, и нет старика, его жизни, его любви, его воли, с которой он преодолел все испытания, нет его счастья, нет скорби и его слёз. Во сне я оставлял его на горе одного, сидящим на камне у моря, которое должно исцелить его раны, а под горой толпа, что топчет все его чаяния. Он плакал.

В давние годы я бывал в тех местах и порой заставлял рыбаков выходить в море, даже когда оно было буйным, а затем я смотрел, как оно опрокидывает рыбацкие судна, и провожал тонущих моряков, молящих: «Не забирай меня! Не забирай!» Но море всегда забирало их.

А сейчас там только гвалт, потехи и ругающиеся мусорщики, сортирующие за ленивых отбросы. Нет, не хочу вспоминать о тех местах, лучше буду вспоминать старика Собирателя или тех героев, что добровольно избрали меня причиной своей смерти. Что можно сделать такому человеку? К нему не применишь силу, ведь он никому не мешает и ничего не сделал, только выбор, как умереть, но всё же верно противодействует тому, что не может принять его честь. И можно только смотреть, как человек худеет, пока не отощает до костей, обтянутых кожей, и умрёт, когда не выдержит сердце… Как можно не уважать этих людей и их смерть?

Всё время, что я скитался по большому материку, меня, как и старика, преследовала неотступная тоска по морю. Все люди — выходцы из него, и не только они. Я помню, как вышел из него сам. Помню, как поднимался из недр земли через жерла вулканов, а затем заполнял дно моря, подтягивая жизнь к становлению. Я стоял у её истоков. Возможно, самым большим моим достижением и провинностью стало становление человека. Ещё не согнаны были Дети Божьи из Райского сада, а по земле уже бродили их подобия, моё порождение.

Мысли об этом навещали меня часто во время скитаний. Спастись от них не удавалось даже во сне, где я брёл по опустевшим городам, занесённым песками, среди изъеденных ржавчиной автомобилей и мёртвых деревьев. Я бесцельно созерцал унылый пейзаж пустыни, шёл по холмам из пепла, дюнам из пыли, дорогам, устланным костьми, рекам иссохшим. Я приближался к чему-то могущественному, неодолимому, отчасти порождённому мною. На своём вороном коне, вооружённый давно затупившимся копьём, я шёл на неравный бой.

От таких снов я резко просыпался и не находил покоя. Будил коня, взбирался на него, и мы уходили. Тоска по морю двигала меня к побережью Атлантического океана на краю чёрного, как Зоб, континента — колыбели моего творения.

Я много думал о «подобии» и пришёл к выводу, что все живые организмы — хищники. Все равны перед целью выжить… Ибо вся жизнь живёт за счёт другой жизни и поглощает её, паразитирует, обделяет. Всё обратится в прах, удобрит почву и станет пищей для жизни маленькой, лишённой амбиций, но и иллюзий…

Жизнь слишком уязвима и, защищаясь, поглощает всё. А я её оружие.

Немного об устройстве мира.

Люди давно строят теории о том, как он появился и что это за мгла за небесами. Хлад. Невыносимый холод бездействия. Я же представляю себе мир пылающим от бесконечного свершения. Так появился мир и ныне холодеет. Возможно, когда он догорит, то возгорится вновь.

В пламени зерно жизни.

Однажды я был рядом с проснувшимся вулканом. Он грохотал и плевался лавой, а я смотрел, как кровоточит земля. Люди бежали, паника охватила жителей городка, что находился в опасной близости от вулкана. Я же, наоборот, шёл к нему. И поднялся к самому жерлу, и любовался поднимающимися в небо стенами из жидкого огня. Они сияли жизнью и орошали ею всё вокруг. Я протянул руку, она вошла в очередной столп животворящего пламени, и тогда я ощутил еле уловимую пульсацию. Так, в алом свете извержения, несущего гибель внешней жизни, я отыскал жизнь сокрытую. Глубоко, утробно пульсировало невидимое сердце, со стоном выталкивая на поверхность обновляющее пламя.

Я успел позабыть, как оно значимо.

Не только я.

 ***

Продолжение читайте в апрельском номере журнала «Урал».

Текст анонса Андрей Ильенков, литературный эпизод Артема Тихомирова. Материалы предоставлены журналом «Урал».


Вас также могут заинтересовать