# Национальный проект "Культура"# Год памяти и славы

Для того чтобы сделать портал Культура Урала удобнее для Вас, мы используем файлы cookie.
Хорошо

Выберите регион, информация по которому Вас интересует.
Культура Урала | Статьи | Литература

Свежий номер журнала «Урал» (июнь)

Специальный проект литературного журнала «Урал» и портала «Культура-Урала.РФ»

Вышел июньский номер журнала «Урал», настало лето. Это тесно связано с художественной литературой: продолжается режим самоизоляции и резко увеличился световой день: можно много читать. И есть что.

Начать лучше со стихов (они короче), и ещё останется время на прозу. В этот раз наши поэты - Александр Калужский, К.С. Фарай, Алла Поспелова, Арсений Ли и Юрий Казарин. (А также Василий Жуковский, но в данном случае это не первая публикация.) Переходом от стихов к прозе будет также принадлежащий перу Юрия Казарина «Немтырь. Конспект стихотворения», но уже в рубрике «Слово и культура». 

В повести Николая Горнова «Ульян едет в Крым» российский гражданин Ульян едет в Крым. Причём для чего-то он делает это непосредственно через украинскую границу, хотя его и предупреждали. Украинские силовики на границе показаны далеко не в лучшем свете. Справедливости ради отметим, что некоторые представители российских властей в Крыму тоже далеки от совершенства. Три рассказа Альбины Гумеровой объединены заголовком «Взгоды и урядицы». Взгоды и урядицы разные: если в рассказе «Мы, жильцы четвёртого» везде царит, по словам автора, несвобода, равенство и рабство, но есть проза Пушкина, с которой начинается медленное сближение с Богом, то в рассказе «Мать и батя» оценка событий более амбивалентна, а в рассказе «Пальтишко серенькое» их хочется назвать наоборот – невзгоды и неурядицы, и то это ещё очень мягко; впрочем, там дела блокадные. Действие повести Юлии Лукашук «Цвет голубики, или Тѝтова вера» происходит сначала в Мексике, затем в России, а далее опять за океаном. Перед нами проходит жизнь персонажа с нуля до 69 лет, а потом он умер, то есть вся жизнь. Героя рассказа Никиты Сюндюкова «Наблюдатель» зовут Иван Круглов. На этом сходство произведения с действительностью заканчивается. Начинающий писатель, он же младший редактор странного информационного агентства, получает ещё более странное задание, а дальше всё уже вполне в духе Франца Кафки и Николая Фёдорова.   

Современная драматургия представлена пьесой в одном действии Ярославы Пулинович «Сундвики». Сундвики – это что-то такое из мебели, но в пьесе так называют и жителей Урукчаево, где происходит упомянутое действие. Ярослава явно включается в дискуссию о том, спасёт ли красота мир, но вот на чьей стороне – решать читателю.

Критический блок номера открывается статьёй Андрея Дуняшина «А почестей мы не просили...» Награды Великой Отечественной войны в российской поэзии». Это своеобразная история эволюции отношения поэтов-фронтовиков – и других россиян – к различным орденам и медалям СССР. И отношение было разным – одни награды были весьма почётными, а другие – не особенно. Георгий Цеплаков в статье «Детская литература: как завоевать любовь поколений?» не только отвечает на заданный вопрос, но и решительно определяет детскую литературу как жанр, и описывает его (жанра) жанровую семантическую структуру.

Очередной обзор толстожурнальных публикаций в рубрике «Толстяки на Урале: журнальная полка» осуществляют Анна Жучкова (повесть Арсена Титова «Женщина Эн» в журнале «Звезда»), Владислав Толстов (главы из книги Глеба Шульпякова «Батюшков не болен» в «Новом мире») и Константин Богомолов (повесть Василия Тюхина «Белый капедан» в «Новом Журнале»).

«Иностранный отдел» представлен рецензией Сергея Сиротина «Неунывающая нищета». Объект критики – таиландский (тайский?) писатель Кхампхун Бунтхави и его роман «Дети Исана». Оказывается, Таиланд – страна отнюдь не только проституток, как обычных, так и трансгендерных. Там, например, живут и крестьяне. Живут они плохо, но счастливо.

В рубрике «Волшебный фонарь» С.В.С. рецензирует фильм «1917» (2019, режиссёр Сэм Мендес) об одном эпизоде Первой мировой войны. И о том, как непросто, в целом придерживаясь стандартов Голливуда, снять всё-таки хорошее кино.

Для читателей информационного портала «Культура-Урала.РФ» есть возможность познакомиться с повестью Юлии Лукашук «Цвет голубики, или Тѝтова вера»

Юлия Лукашук (1990) — родилась в с. Сотниковскоv Ставропольского края. Окончила Российскую академию правосудия, а также Высшие Литературные курсы при Литературном институте им. Горького, отделение поэзии. Юрист, прозаик, поэт. Участник литературных фестивалей «Красная площадь», ММКЯ 2019 г. Публиковалась в журнале «Лиterraтура».

 ***

Цвет голубики, или Тѝтова вера

Повесть

Глава 1. Ноль лет

Голубика.

Голубика растёт во всех районах северного полушария планеты. Преимущественно в лесах с умеренным и холодным климатом. Ещё на болоте и в верхнем поясе гор. В Исландии, Германии, Румынии, Португалии, Латвии и почти везде на Евразийском континенте, до самого Дальнего Востока. Ещё в Японии, Марокко, Канаде, Мексике и США.

Ягоды голубики съедобны. Есть их можно как в сыром, так и в переработанном виде. Из них делают варенье, а также используют для приготовления вина. У ягод голубики приятный прохладный вкус — не очень насыщенный, не сладкий и не кислый. Её употребляют для нормализации обмена веществ, укрепления стенок сосудов и работы сердца… ТУК-ТУК!

Сердце.

Каждый миллиметр моего тела дрожит от этого туканья. Оно не прекращается и мешает думать. А я непременно должен думать!

Голубика — это кустарник. Ну, или полукустарник… Листья у него плотные, тонкие, продолговатые…

ТУК! ТУК! ТУК! ТУК-ТУК-ТУК!

Почему нельзя это выключить!!!?

Ягоды голубики синевато-чёрные, с сильным голубовато-сизым налётом и зелёной мякотью… ТУК! ТУК-ТУК-ТУК-ТУК! ТУТ-ТУТ! ТУТ-ТУТ! Тут я, тут!

Я так напуган и растерян, что начинаю рыдать. Горько, тонко, отчаянно! Мой плач разливается в воздухе и просачивается внутрь земли. Он течёт по узким каменным коридорам, отражается эхом от горячих стен и пропитывает их во всей их рыхлой толщине. Кое-где в тех местах, где в стены врезаны железные решётки, мой плач слышен сухим пескам и белому раскалённому небу. Но за песками голодный капкан океана, и мой плач тонет в нём.

Железные решётки — не просто моя фантазия. Сегодня я родился весной. На юго-востоке Бразилии. В городе, который называется Рио-де-Жанейро. В тюрьме.

Моя мать, смуглая худая бразильянка, лежит на сыром полу и истекает кровью. Она умрёт. Не сейчас. Через пару часов. А я ничего с этим не сделаю.

Я беспомощен.

Я — младенец.

Кто-то, у кого горячие мозолистые ладони, берёт меня на руки и укутывает в колючую, пропитанную потом простыню. Я открываю глаза, но вижу только тёмные, обведённые светом пятна. Я злюсь и снова рыдаю. То, что сразу после рождения людям запрещается видеть, несправедливо. И бессмысленно. Потому что я и так всё забуду. Совсем скоро, как только младенец уснёт, мои воспоминания о том, кто я есть и ради чего снова родился, исчезнут. Это только пока я всё помню. Это только пока я знаю, что меня ждёт. Хотя какая в этом может быть тайна. Жизнь это будет. Жизнь. Которую я смогу, хочу и должен прожить. Для этого и родился.

Я успокаиваюсь, и ребёнок успокаивается тоже. Я должен всё обдумать, пока могу. Возможно, всё не так уж плохо. Я родился. Я жив. Я в Бразилии. Хотя нет — всё хуже быть не может. В Бразилии голубика точно не растёт. Меня засунули дальше некуда.

Женщина, качающая меня на руках, добрая и тёплая. Она что-то ласково шепчет мне и бережно прижимает к своей груди. Мне даже кажется, что я знаю язык, на котором она говорит. Правда, он не тот, на котором говорят в Бразилии. Другой.

Покачивание в уютных руках убаюкивает, и мне приходится бороться с собственным дыханием, чтобы не уснуть. Пока рано. Сейчас я должен что-нибудь сделать, чтобы выбраться из тюрьмы. С этой женщиной у меня есть шанс. Хотя и крохотный.

Лицо женщины склоняется надо мной. Замолкнув, я смотрю на неё долгим взглядом чёрных пустых глаз. Тонкий луч солнца больно уколол их в роговицу, но я не заплакал. Даже не моргнул. Я должен делать вид, что смотрю. Именно сейчас в моих зрачках танцует солнце, а эта женщина смотрит на меня и видит, как на чёрном их фоне появляются светлые карамельные блики. Если она их увидит, то полюбит меня. Точно полюбит! Такая, как она, не может не полюбить. Женщина крепче прижимает меня к груди и, наклонившись, целует мой лоб мокрыми губами.

Я дышу очень быстро. Почти так же быстро, как колотится сердце внутри моего совсем ещё маленького тела. Жаль, если ничего не получится, но большего я сделать не могу.

Женщина тихо поёт мне песню. Солнце больше не колется. Время, которое считает необходимым заковывать в свои невидимые наручники всякого пришедшего в этот мир, находит и меня. Оно вместо благословения кладёт на мой лоб свою тяжёлую ледяную ладонь, и я наконец-то закрываю глаза.

Я засыпаю. На целую долгую неизвестную жизнь…

Глава 2. Шесть лет

— Алесандро Сантино, вылезай немедленно! — мамин голос звучал так строго, что я чуть было его не послушался. Котёнок же там, в темноте, жалобно мяукнул.

В канализации было прохладно, но пахло очень плохо. Я шёл на звук, упираясь ладонями в земляные стены. Фонарик выпал из моего кармана почти сразу, как я спрыгнул под люк. Воды было по колено, и мои шлёпанцы застревали в тягучей грязи.

— Эй, ты где? — спросил я шёпотом, чтобы не услышала мама.

— Алесандро!!!

Услышала. И в тоне ещё больше твёрдости. Прямо как у папы.

— Будь уверен, я всё расскажу отцу о твоих выходках!

Я вздрогнул, но сделал ещё пару шагов вперёд. Правый шлёпанец остался в рыхлом дне.

— Вот ты где! — обрадовался я, заметив две звёздочки впереди. У котят глаза в темноте блестят и они всё видят. — Я скоро тебя спасу. Оставайся на месте! — велел я котёнку.

Сверху доносились обрывки маминых слов. Я почти ничего не мог разобрать, но был совершенно уверен, что хорошего они мне не сулят.

И откуда она только узнала, что я полез в канализацию? Наверное, это та противная бабка, синьора Лаура, наябедничала. Вечно следит за мной из своего немытого окна!

Последние два шага были легче. Без шлёпанцев всё-таки удобнее. И почему я не снял их ещё наверху? Уверен, мама будет ещё больше ругаться, когда узнает, что я их потерял.

Я протянул руки, и котёнок запрыгнул в них, больно вцепившись коготками в мои запястья. Испугался, бедняжка. Я бережно прислонил его к груди, и он тут же перецепился на футболку. Малыш всё понимал и не хотел больше меня царапать.

На обратном пути я нашёл правый шлепанец и надел. Есть крошечная вероятность, что за один потерянный шлёпанец меня поругают меньше, чем за два. Босой ногой я старался наступать на пятку, потому что поранил ступню. Я шёл, а из неё лилась моя горячая жидкая кровь. Быстро лилась. Прямо в грязь.

Глава 3. Девять лет

Жалко, что родители считают папин перевод в новейшую больницу в Мексике, где изучают самые сложные и неведомые болезни, важнее моего счастливого детства. И ещё они искренне верят, что детская гимназия при этой больнице-институте будет в миллион раз лучше моей бывшей школы при женской тюрьме. А для меня вообще-то это был лучший в мире мир!

Мы летели в самолёте, и я тихо посмеивался над дрожащими от страха родителями. Они сидели с опущенными головами и хватали друг друга за руки на каждой «кочке». Мне же хотелось одного — высунуться из окошка и посмотреть, откуда же в небе кочки и отчего наш самолёт, который летит выше птиц, так часто подпрыгивает на ровном пустом небе. Но в малюсенькое окошко, у которого я сидел, был виден только кусок крыла самолёта. Изредка у крыла появлялись облака, и я вскакивал, чтобы увидеть их лучше и придумать, на что они похожи. Сидящая позади женщина то и дело цокала.

— Quem acalmara esta crianca? (Кто-нибудь успокоит этого ребёнка?), — причитала она негромко, но так, чтобы (как она, наверное, думала) мои родители услышали и приняли меры. Но родители её не слышали. Они оба так боялись самолётов, что решили уснуть, чтобы не умереть от страха.

После часа полёта мне стало совсем скучно. Я пролез по родительским ногам и стал бродить по проходу между креслами. Я разглядывал пассажиров и их вещи. У одного мужчины было красное толстое лицо, а его живот едва помещался между ним и креслом впереди. И почему тётенька в аэропорту не дала ему билет в самый первый ряд? Тогда бы ему не пришлось так тужиться и втягивать своё необъятное пузо.

Девушка, сидящая через пару кресел от толстяка, увлечённо разглядывала журнал с глянцевыми страницами. Она часто вздыхала — то восторженно, то печально, — и то и дело гладила рисунки, нашёптывая странные, неизвестные мне слова: «диор», «прада», «макквин»… Очень было похоже, что девушка повторяет какие-то заклинания. Рони, мой друг, точно бы решил, что она ведьма и занимается ужасным колдовством!

Худая рыжеволосая женщина смотрела фильм в наушниках. В руках у неё была маленькая коробочка из пенопласта с наклейкой, на которой было написано «Mirtilo2». Я приподнялся на носки, чтобы разглядеть содержимое коробочки. «Mirtilo» оказались приплюснутыми тёмно-синими бусинами, которые женщина быстро, как орешки кешью, забрасывала себе в рот.

— Хочешь попробовать? — спросила женщина, заметив меня.

— А что это?

— О, малыш, это ягоды! У нас они очень редко встречаются.

Некоторое время я размышлял, стоит ли поддаваться любопытству и пробовать эти таинственные mirtilo. Мама, конечно, этого бы не одобрила, но… Было страшно интересно. Я сверлил глазами протянутую мне бусину, и тут снаружи сверкнула молния, а самолёт подо мной наклонился. Голос пилота сообщил, что наш самолёт начинает посадку и всем пассажирам нужно занять свои места и пристегнуть ремни безопасности.

— Алесандро! Алесандро! — услышал я встревоженный мамин голос. Виновато посмотрев на рыжеволосую женщину, я вернулся к родителям и сел на место.

Самолёт сильно трясло и наклоняло то вправо, то влево. Папа дрожал, мама не отрывала ладони от лица. Сначала я испугался, но потом успокоил себя. Родители всего в самолётах боялись, и я решил, что брать с них пример не стоит. Наверняка с самолётами так всегда бывает, когда они садятся на землю. Тем более что женский голос, раздавшийся по всему самолёту, попросил всех пассажиров соблюдать спокойствие. Я послушался и сохранил спокойствие, потому что этот голос был очень заботливым и приятным.

А потом мои уши заложило, точно так же, как при взлёте, и спустя несколько минут самолёт ударился о землю. Так сильно, что я даже подпрыгнул в кресле. И мы стали не лететь, а ехать. На большой скорости. Мы ехали и ехали… А потом споткнулись. На какой-то очень большой кочке. Такой большой, что самолёт даже подпрыгнул. А когда снова коснулся земли, стал ехать с таким ужасным скрипом, что у меня заболели уши.

— Что-то не так, — прошептал папа. — Что-то не так…

В маленькое окошко я увидел, что из земли выпрыгивают и врезаются в наш самолёт большие оранжевые искры. По салону вместо приятного голоса женщины звучало противное шипение, а свет начал часто мигать. Я закрыл глаза, а мама обняла меня так сильно, что мне стало трудно дышать. Я хотел вырваться и подышать, но она не отпускала.

Самолёт трясся и жутко скрипел, и я слышал, что люди вокруг кричали. Мама крепче зажала мои уши своими руками, но тут сильный толчок отбросил меня от неё на стекло. Я ударился головой, а спустя мгновение что-то острое порезало моё тело. Стало так страшно, что даже глаза отказались открываться.

Последнее, что я почувствовал, — это как моё лицо обдувает ветер и мелкие горячие ручейки текут по моим плечам, рукам и вискам. Моё сердце стучало быстро-быстро. Я вспотел, и от этого почему-то замёрзли и задрожали все мои клеточки. А потом я почувствовал боль… Она оказалась такой сильной, что я не смог даже закричать. Я улетел. Потерял сознание. Как девчонка.

 Глава 4. Десять лет

 «Дорогая донья Мария Петровна!

Пишу вам потому, что эти люди из приюта наконец-то вас нашли.

Прошу, не сердитесь за это письмо, потому что меня написать его заставили. Сам я этого не хотел. Честно! Они думают, что вы — моя бабушка. И не верят, что вы никакая мне не бабушка. И заставляют вам писать. Хотя я им говорил, что вы — просто мама моей мамы.

А мама умерла. И папа тоже. Они оба умерли. Когда мы летели в эту проклятую Мексику. Самолёт плохо сел и развалился. А потом взорвался. А я выжил и теперь живу тут. В приюте для сирот. И никто не знает, что со мной делать. А тут они нашли вас. Вот и заставили написать.

Я бы сам не стал вам писать, но никто во всей этой мерзкой Мексике не знает русский язык. А меня учила мама, и поэтому я умею хорошо на нём писать.

Я знаю, что вы старая. Надеюсь, что вы не умрёте от моего письма. Хотя это можно. Я и сам хотел умереть, когда узнал.

Эти люди, видимо, думают, что вы приедете и заберёте меня к себе в Россию. Раз вы моя бабушка. Но я бы этого не делал на вашем месте. Меня родители усыновили, и я не настоящий их сын. А моя настоящая мама сидела в тюрьме. Вдруг я тоже сяду в тюрьму, когда стану взрослым?

Тем более что я уже почти взрослый. У меня даже есть работа. Маркус со свалки готов нанять меня насовсем, как только мне исполнится 14 лет. У меня будет настоящая зарплата и свой собственный трейлер. Я буду жить очень хорошо. На свалке много зарабатывают.

А вы, донья Мария Петровна, уже старая, чтобы воспитывать подростка. Тем более меня уже поздно воспитывать.

Ладно. Думаю, что это хорошо, что я вам написал. Мама была бы мне благодарна. Она вас очень любила.

Алесандро Сантино».

***

Продолжение читайте в июньском номере журнала «Урал».

Текст анонса Андрей Ильенков, литературный эпизод Юлии Лукашук. Материалы предоставлены журналом «Урал».

Вас также могут заинтересовать