# Национальный проект "Культура"# Год памяти и славы

Для того чтобы сделать портал Культура Урала удобнее для Вас, мы используем файлы cookie.
Хорошо

Выберите регион, информация по которому Вас интересует.
Культура Урала | Статьи | Литература

Свежий номер журнала «Урал» (октябрь)

Специальный проект литературного журнала «Урал» и портала «Культура-Урала.РФ»

На радость нетерпеливого читателя вышел октябрьский номер «Урала».

Герои повести Анастасии Малейко «Однажды летом мы спасли Джульетту» весьма основательно замахнулись на Вильяма нашего Шекспира. Но и помимо творчества великого драматурга художественный мир повести литературоцентричен, хотя её главная тема – любовь и взросление подростков. Действие рассказов Анатолия Николина «Дом пономаря» и «Звучание Ялты» происходит в очень разных местах – это советская воинская часть в ГДР и Ялта. Но герои везде видят подтверждения того, что мир прекрасен. События романа Ангелины Злобиной «Шняга» происходят в далёком северном селе, где живут многочисленные персонажи произведения, о котором можно было бы сказать, что это традиционный реалистический роман, если бы не Шняга. Что такое Шняга, никто толком понять не может, но то, что этот огромный неопознанный объект обладает аномальными свойствами и, кажется, разумом, не вызывает сомнений. Люди пытаются освоить чудо для собственной пользы. Иногда это удаётся. Олег Погасий в рассказе «Песнь сердца» пишет о вахтёре Фефелове, который, вполне в традициях великой русской литературы, занят богоискательством и богостроительством, и приходит к выводу тоже вполне традиционному. Завершается раздел прозы рассказом Романа Гусева «Гутенморг». Гутенморг – существо из детских страшилок, донельзя зловещее, умеющее притворяться человеком. Но даже такой хоррор не лишён здесь социального содержания.

В рубрике «Без вымысла» - статья Майи Никулиной «Севастополь отдать невозможно». Строго говоря, отдать-то возможно: прецеденты были. Но только ненадолго. Текст описывает картины третьей обороны Севастополя; не забыты и две предыдущие – 1854-55 и 1941-42 гг. Они, как мы помним, стали яркими страницами не только военной истории, но и русской литературы и искусства.

Не так давно в «Урале» был материал о коронавирусе в Испании. Теперь в «Письмах русского путешественника» - «Сербский коронавирусный дневник» Виктора Боброва. Это действительно дневник, который вёлся с 11 марта по 4 мая 2020 года сначала в Белграде, потом в Екатеринбурге и Реже. Панике, пишет автор, все народы покорны. (Мне вспомнилось, что всегда делали с паникёрами на войне.)

Отдел критики открывается записками Натальи Рубановой «Литагентское бес - Сознательное как коллекция ощущений. О железобетонном провенансе условной «Джоконды». За столь витиеватым названием стоит мысль для многих очевидная: в современном литературном процессе ценится вовсе не писательский талант; в нём властвуют тренды, задаваемые совершенно определённым кругом влиятельных людей.

На «Книжной полке» размещены рецензии: Наталии Анико на роман Михаила Елизарова «Земля», Вячеслава Курицына на роман Кирилла Кобрина «Поднебесный Экспресс» и Андрея Ильенкова на сборник статей и воспоминаний «Наум Лазаревич Лейдерман. Образ мира. Тексты, голос, память».

В «Иностранном отделе» Сергей Сиротин рецензирует роман канадской писательницы Маргарет Этвуд «Заветы». Роман – антиутопия, изображающая тоталитарное государство Галаад, возникшее на месте теперешних США. Немного предсказуемо для современной западной писательницы, что в ужасном Галааде царит религиозный фанатизм и так называемый «мужской шовинизм». Не менее предсказуема и целевая аудитория романа.

Кинокритический очерк Аллы Мелентьевой «Восточная альтернатива» в рубрике «Волшебный фонарь» посвящён дорамам – азиатским сериалам. Дорама — это слово «драма» в японском произношении. Автор сообщает, что на постсоветском пространстве о дорамах знают либо всё, либо ничего. Я не знал ничего, но после прочтения узнал о различиях между японскими, китайскими, тайваньскими и южнокорейскими сериалами.

В «Слове и культуре» - «вольные стихи» Юрия Казарина «На тысячу ласточек сердце разбито». Несмотря на то, что стихи весьма вольные, сверх взволнованного лирического высказывания в них есть и очень жёсткая критика существующего общественного сознания.

И уж если речь зашла о поэзии, читайте в номере новые стихи Анастасии Волковой, Сергея Золотарева, Алексея Порвина, Ивана Плотникова и Николая Шамсутдинова.

В «Критике вне формата» Василий Ширяев выступает автором текста «Мемота наших лиц. Масочному режиму посвящается». Масочный режим здесь, впрочем, не сводится к ношению масок в режиме самоизоляции. Речь идёт о пользе (или, по крайней мере, неизбежности) ношения масок в более широком смысле этого слова всегда. Ну и о мемоте лиц, которая, в отличие от немоты, есть не молчание, а говорение – пошлости.

Для читателей информационного портала «Культура-Урала.РФ» есть возможность познакомиться с рассказом Олега Погасия «Песнь сердца».

Олег Погасий (1955) — родился в Ленинграде, живет в Санкт-Петербурге. Окончил Карагандинский политехнический институт. Работал в Ленинграде инженером в строительном тресте, сотрудником в Государственном музее истории Санкт-Петербурга. Печатался в журналах «Нижний Новгород», «Южный Остров» (Новая Зеландия), «Фабрика Литературы».  Автор книги повестей и рассказов «Чужой сон». В «Урале» печатается впервые.

***

Песнь сердца

«Пройдусь сегодня, на работе сидел, спрятав ноги под стул; в маршрутке сидеть поджатым со всех сторон, а так каждый день — ноги ватными становятся, как у кукольного петрушки», — прикидывал Фефелов, выходя из бизнес-центра. Холодное небо скользнуло к лицу — и щеки Фефелова сделались как шлифованный мрамор; он поёжился, натянул ворсистый шарф на подбородок, но к остановке не повернул, а, обогнув угол дома, одетого в сталинский ампир, перешагнув два ряда тяжелых цепей, соединяющих гранитные столбики у входа в подъезд, направился в темноту улицы. «Когда идешь, в ритм лучше думается, и мороз чеканит мысли, высекая неожиданные грани». Фефелов вдохнул через ноздри холодный, с какой-то едкой дымкой воздух и — выдохнул пар из-за рта.

А было о чем. Сидя на крутящемся стульчике в проходной, числился он рабочим по обслуживанию здания, а работал вахтером, накрутил себе за неделю вопросов выше крыши, пролистав книжицу с занятным материалом по изофункционализму, ни больше ни меньше, такое вот слово. «А почему бы и нет… да неужели… да и вполне вероятно же?» Фефелов шагал в темном каньоне улицы, облицованном плиткой, с одиноко светящимися окнами. «В соседнем доме окна жолты, — вспомнился ему столетней давности стих. — А ну, а ну, и как там дальше: “скрипят задумчивые бóлты” — а это как про меня», — откинул капюшон и почесал лоб.

Мысли были глубокие. Наисамые, всё остальное — так, производное, и как выясняется рано или поздно — при разрешении этой главной проблемы бытия — об остальном и биться уж и не стоит, какие бы страсти ни бушевали под солнцем. А к разрешению он приблизился, стоял у дверей тайны тайн, — остался последний толчок мысли, стук предчувствия сердца. Но, чтобы взять в руки эту книжку, надо было столько всего перелопатить, начиная с карманного размера «Словаря атеиста», найденного в книжном шкафу у родителей, между пухлым и потрепанным собранием сочинений Бальзака и худосочным, девственно-нетронутым – Серафимовича. Читал этот словарь от обратного. Выискивал критику западных идеалистических философских течений, безоговорочно принимая их сторону; с воодушевлением впадал в «упаднические» настроения того же квиетизма, на ходу схватывая, в чем там суть да дело. И чего здесь было больше — интуитивного прозрения, внутренней установки критически подходить к любому утверждению, желания быть оригинальным; или всё же чувства противоречия, протеста разливанному морю «единственного верного учения»? И если Добролюбов, Чернышевский, будучи потомками священников, ставили мировоззрение, как говорится, с головы на ноги; то он, Фефелов, сын родителей, воспитанных в ленинской идеологии, проделывал обратный поворот — с ног на голову. И голова кружилась, пока он радостно стоял на ней. Потом, правда, нужно было возвращаться на ноги и идти в институт сдавать зачет по диалектическому материализму. У Спинозы Бог был уже с большой буквы. Философ на полутора страницах неопровержимо доказывал его существование. Как просто всё: Бог есть и с большой буквы!

Фефелов обернулся. Ему послышалось тиканье часов: тик-так, тик-так… Он вскинул руку и глянул на запястье — но нет же! — неделя как без часов, батарейки сели. Его догоняла резво идущая пара, стуча скандинавскими палками. Фефелов пропустил их… Но как они шли! Заштрихованные косым снежком, летящим с черного неба; с лицами, обреченными последней надеждой куда-то идти. «Пенсионер идет», — дал название этой городской вечерней зарисовке Фефелов. Будто прощупывают предстоящий путь по ледяному Стиксу. У него в памяти тут же всплыла другая картина — «Рабфак идет», которую он первый раз увидел на почтовой марке еще Советского Союза. На перспективе переднего плана, разглаженной до плаката, вышагивали тяжелой поступью трое молодых рабочих. По центру шел старшóй, угрюмым взглядом уставясь в книгу, раскрытую в руках. Через плечо в источник знания косился его младший товарищ. А взгляд девушки по другую руку угрюмого блуждал на стороне, словно там что-то поинтереснее и веселее. Картина походила на агитку, и было в ней что-то и от иконы, но с атеистическим наполнением. Молодые шли пока к знанию. Но и рабфак, и пенсионер в конечном итоге, читая книгу или стуча палками, идут к одному. И он, Фефелов, туда же…

Когда Фефелову перевалило за тридцать, он стал находить с разочарованием, что с таким же успехом доказывается обратное утверждение: бога — нет. И тоже на полутора страницах. А как-то один знакомый, закончивший физтех, сказал, что бог для него — поле с законами физики. На вопрос поконкретнее изложить, что он имеет в виду, был дан ответ: бог — это область пространства, в каждой точке которой определена какая-то величина. Постепенно Фефелов утерял желание разбираться, какая из полутора страниц соответствует истине. И причина не в том, что страна поменяла идеологию воинствующего атеизма на пышно отстраиваемый теизм, стала зело духовной, верующей, а он, как записной диссидент, переметнулся на другую сторону. Совсем не поэтому. Это был внутренний надлом, потеря всякого интереса выяснять — есть или нет. И что есть, а чего нет. Для него из тьмы неопределенности всплывал другой вопрос и ждал разрешения, гораздо более существенный и жизненный. Брал за горло или бил прямо под дых. Что там за чертой, по ту сторону жизни? Есть ли продолжение его, Фефелова, мысли, чувства? Живые так и будут после него тут топтаться. А он что? Это главный вопрос бытия. Из всех объяснений о загробных мирах, тонкоматериальных планах разных или вообще отсутствии чего бы ни было ему ближе всего было учение о перевоплощении. Сменит он оболочку, ступив вновь на грешную землю, поменяет прикид, научится новым словечкам, освоит последнюю модель мобильника, положит глаз на женскую особь… и будет опять мучиться неразрешимым этим вопросом. Это успокаивало. Давало смысл. Продолжение. Но через несколько лет, как думалось, — прочный фундамент положения о реинкарнации дал трещину, начал прорастать сорной травой сомнения. Вопрос свелся к тем же полутора страницам. Считай как хочешь. Многое показались теперь натянутым, подогнанным под лекала этого учения. А приведенные в известной книжке факты о якобы вспомнивших (назывались имена, даты, страны) свои предыдущие пребывания на земле не могли быть доподлинно проверены. Доказательств, как дважды два четыре, не было; а отсутствие своего опыта, на который можно бы опереться, подвешивало эти доводы в воздухе, как ту призрачную сущность, готовую нырнуть в новую жизнь. Ничего не помнил он о себе другом… А тут эта книжка!

***

Продолжение читайте в октябрьском номере журнала «Урал».

Текст анонса Андрей Ильенков, литературный эпизод Олега Погасия. Материалы предоставлены журналом «Урал».

Вас также могут заинтересовать