# Национальный проект "Культура"# Год памяти и славы

Для того чтобы сделать портал Культура Урала удобнее для Вас, мы используем файлы cookie.
Хорошо

Выберите регион, информация по которому Вас интересует.
Культура Урала | Статьи | Литература

Свежий номер журнала «Урал» (декабрь)

Специальный проект литературного журнала «Урал» и портала «Культура-Урала.РФ»

Выходом декабрьского номера «Урала» заканчивается 2020-й год. Занимательная нумерология, преследующая нас, начиная с 1982 года, откладывается до года 2103-го, когда Екатеринбургу будет 380 лет, журналу – 145, и трудно представить, что будет ещё. Но весьма вероятно, что человечество сохранится, и в таком случае будет и политика, и поэзия. Оппозицию политики и поэзии описывает в рубрике «Слово и культура» Юрий Казарин, но не только её. Его текст называется «Нордис», а ведь это молодой и очень энергичный пёс, по мнению хозяина, считающий птиц поэтами.

Другие поэты номера – Дмитрий Шкарин, Вланес, Андрей Ильенков, Евгений Степанов и лауреаты фестиваля «Поэтический марафон-2019»: Светлана Надь, Ирина Семёнова, Елена Чёрная и Светлана Подергина.

В эпиграфе повести Юрия Поклада «Снайпер» приводятся два значения этого слова, хотя, по большому счёту, значение одно и то же: снайпер – человек, точно попадающий в цель. Но смотря чем и куда попадать. Одно дело, если делать это баскетбольным мячом в кольцо, другое – если пулей в человека. В настоящей повести более подробно актуализируется спортивный смысл, но и военный отнюдь не забыт. Повесть Александры Ильиной «Мурка» тоже оснащена эпиграфом: «Женщины никогда не забывают тех, кто их когда-то любил». Эта, по сути дела, краткая формула наполняется длительным конкретным содержанием – самой повестью о школьной любви и её продолжении. И, кстати, Мурка – это совсем не кошка, как можно подумать, исходя из названия. В финале же и сама формула опровергается. Рассказы Евгений Скрипин «Власихинское кладбище», «Гитлер в Саратове», «Холодней, чем лёд», «Сара Бернар» и «Русский хач» объединены тем, что большинство их героев – люди, что называется, творческого склада. Однако события происходят вполне экстремальные. Александр Грановский в рассказе «Мой дед Кузя, или Турецкое седло» описывает послевоенную жизнь одной семьи. Впрочем, отчасти и довоенную, и даже дореволюционную, хотя повествование ведётся от лица мальчика. Герой рассказа Алексея Курганова «Айсберг», пытаясь расстаться с женщиной, явно отождествляет себя с айсбергом, отколовшимся от шельфового ледника. Но он очевидно преувеличивает.

В «Детской» - последние (увы!) стихи Михаила Яснова, которые автор сам прислал в журнал, и рассказ Нины Дашевской «Ёлочный мастер». К новогодним праздникам в уходящем году телевизионная реклама готовила зрителей с октября, что, на наш взгляд, преждевременно. Но в декабре уже вполне своевременно читать про музыкальные ёлочные игрушки.

В «Письмах русского путешественника» - «Калифорнийские портреты» Антона Чёрного. Описаний собственно путешествий здесь нет, но портреты трёх не совсем типичных американцев имеются.

В рубрике «Без вымысла» можно (и следует) прочесть фрагменты книги Евгения Ройзмана «Личный приём: живые истории». Автор много чем занимался в жизни: руководил фондом «Город без наркотиков», был депутатом Государственной Думы и мэром Екатеринбурга. Все названные занятия требуют встреч с огромным количеством очень разных людей. Часть наиболее запомнившихся встреч описана в этих фрагментах.     

К 90-летию Н.Г. Никонова приурочена публикация трёх материалов. Во-первых, это «Иван Бунин» - заметки самого писателя к статье А. Твардовского «О Бунине». Во-вторых, «Мои записки для Коли. 1966–1968 гг. Антонины Никоновой». Это материалы к повести Николая Никонова «Когда начнёшь вспоминать. Публикация и предисловие И.Н. Поповой (Никоновой). И наконец, статья Валентина Лукьянина «Эпизод литературной жизни времён перестройки и гласности». 29 января 1988 года в Доме культуры железнодорожников состоялась читательская конференция по опубликованному в «Урале» роману Никонова «Весталка». Срасти на этой встрече кипели так бурно, как трудно себе вообразить в наше время.  

В рубрике «Толстяки на Урале: журнальная полка» Владислав Толстов рецензирует документальную повесть Михаила Румера-Зараева «Исчезнувший мир» («Дружба народов»), Елена Сафронова – роман Ивана Зорина «Время сомнамбул» (тоже «Дружба народов»), а Ольга Балла – «Чайный дом. Записки богослова» Антона Заньковского («Нева»).

«На литературном посту» Наталия Анико пишет о романе Евгения Чижова «Собиратель рая». Роман, по её словам, зимний и – ностальгический в максимально расширенном смысле этого слова.

«Иностранный отдел» в лице Сергея Сиротина рецензирует роман польской писательницы Ольги Токарчук «Последние истории». По словам критика, речь в романе идёт о путешествиях и смерти. Герои – точнее, героини, – могут быть названы путешественницами, хотя и в разной степени, но примерно в равной – наблюдательницами смерти.  

В «Волшебном фонаре» Константин Богомолов начинает, казалось бы, с обычной кинорецензии («Уроки арабского») на фильм «Крестная мама» (Франция, 2020, режиссёр Жан-Поль Саломе), а заканчивает размышлениями о судьбах европейского мультикультурализма и политкорректности.

«Критика вне формата» представлена текстом Василия Ширяева «Акритика. Памяти Олега Павлова». Название восходит к греческим словам (в русской транслитерации) «акритикос» и «Акритос», хотя речь всё равно идёт о литературе.

Для читателей информационного портала «Культура-Урала.РФ» есть возможность познакомиться с рассказом Александра Грановского «Мой дед Кузя, или Турецкое седло».

Александр Грановский (1950) — родился в г. Бобринец, Украина. Окончил медицинский институт в Симферополе. Работал врачом за Полярным кругом, в Мурманске, Измаиле, Керчи и Симферополе. В 1989 г. окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Автор 7 книг прозы. Печатался в журналах «Соло», «Сибирские огни», «Урал», «Дон», «Москва» и др. Входил в шорт-лист Премии Бабеля 2018-й и 2019 гг., лауреат конкурса «Русское слово Украины», дипломант международного Волошинского конкурса и др. Произведения переведены на английский, немецкий и французский языки.

***

Мой дед Кузя, или Турецкое седло

Рассказ

Мой город — весь как нотная тетрадь,

Еще не тронутая вдохновеньем.

Арсений Тарковский


Я, конечно, догадывался, что у меня есть, должен быть отец, но говорить в доме об отце было не принято. Бабушка вообще не любила лишних слов, от которых, считала все беды.

Они и с дедом не особо разговаривали, разве что, когда тетя Оля привозила в город на продажу душистое подсолнечное масло и все собирались за столом в ожидании борща.

Говорили о каких-то родственниках, которых я никогда не видел. Тетя Оля тоже была родственницей, но чьей и кому — я тогда не задумывался и не знал. А думал поскорее улизнуть на улицу, где хромой Кеша уже, наверное, принес гитару и лениво перебирает струны, пока не подтянутся остальные «босяки» (как бабушка называла уличных). А может, даже и «босячки», одну из которых звать Светка, и тогда Кеша лично для нее споет мою любимую песню — про девушку из Нагасаки.

Дед заканчивал борщ первым и мрачно уходил во двор подкинуть лошади сена. А тетя Оля начинала рассказывать о главном родственнике, которого называли просто — «он».

 

Когда я пошел в первый класс, мать сразу со школы отвела меня к отцу на работу и сказала:

 

— Вот твой…

Хотя, наверное, могла бы и не говорить.

Отца я узнал сразу, так как у него не было одного глаза, и он носил черную пиратскую повязку. Свой глаз он потерял на войне, на которой воевал всего три месяца, но успел получить два ордена, потерять глаз и оставить свою роспись на рейхстаге.

Просто, когда началась война, ему было еще мало лет, и в армию его не взяли. А через несколько лет он уже освобождал Европу и вернулся домой на трофейном мотоцикле «Цундапп», который собрал из запчастей.

После войны всегда много запчастей, из которых, как из конструктора, начинают собирать новую старую жизнь. Пока не закончатся запчасти.

А тогда запчастей было еще много — целых два шкафа в кабинете отца были забиты этими запчастями, среди которых встречались и трофейные: немецкие динамики «Telefunken» с лучшими в мире диффузорами, секрет которых так и не разгадан до сих пор, переменные конденсаторы с позолоченными пластинами, пальчиковые радиолампы «Siemens», сопротивления, катушки индуктивности, реле, ферритовые кольца и много чего еще напридуманного лучшими умами для войны.

Отец тоже меня узнал и так и светился — просвечивал своим единственным глазом, как рентгеном. Потому, наверное, и в рентгенотехники пошел, чтобы видеть людей даже лучше, чем двумя глазами.

Он работал в больнице и был в белом халате, в котором его принимали за доктора. Особенно когда выносил еще мокрый, из ванночки, снимок и рассматривал на свет ребра или череп, в котором было видно какое-то «турецкое седло».

— Ну, что там, Кузьмич? — спрашивал врач, который приводил больного.

— Турецкое седло в норме, — отвечал отец и вешал снимок на специальной прищепке высыхать.

В промежутках между снимками в кабинет заходили еще какие-то врачи в белых халатах, чтобы посмотреть на меня и сравнить с отцом, который шутил, смеялся, успевая кому-то отвечать, что «турецкое седло в норме».

Потом мы пили чай с осенними помидорами и деревенской колбасой, на запах которой заглянул друг отца в белом халате. На лбу у него было круглое зеркало, которым он сразу нацелился на колбасу:

— Дома-ашняя, — безошибочно поставил диагноз. — С чесночком…

— Ты, Ефимыч, никакой ни ухогорлонос, а ухогорло… рот… — радостно встретил его отец, нарезая скальпелем еще колбасы.

— На вашем месте я бы все же дверь закрыл, — по-доброму так посоветовал Ефимыч, — а то бродят тут разные…

— Ухогорлороты… — не утерпел, конечно, я (с невидимыми «турецкими седлами», которые может видеть только мой отец).

Последнее, правда, озвучивать не стал.

— Способный парень, — сверкнул на меня зеркалом Ефимыч. — Надо будет с нами на рыбалку взять. Посмотрим, как умеет червяка на крючок насаживать.

Ефимыч тоже был способный. Словно с помощью этой штуковины на лбу заглянул внутрь.

Летом мы с мамой действительно ходили на рыбалку. Целых два раза. Для нее это был, конечно, подвиг. Но мужское воспитание требует жертв. А именно мужского воспитания, как считала мама, мне и не хватало. Дед не в счет. Он утром уезжал рано, а вечером его, уже совсем готового, привозила лошадь Эльза. Она терпеливо ждала перед воротами, когда я запущу ее во двор. Ноги деда лежали на сиденье, а остальная часть – на грязном от угля днище телеги.

Я распрягал Эльзу, отводил в стойло и задавал корму. А дед через какое-то время приходил в себя и прокрадывался ночью в дом, чтобы рано утром снова ехать на заработки. Или — на калым, как говорила бабушка, которая называла или, точнее, — обзывала деда биндюжником, когда заставала его трезвым. На что дед гордо уходил к своей лошади Эльзе, которая его никогда не ругала.

Биндюжники — это была тайная организация извозчиков, которые с раннего утра собирались на «бирже» за базаром, где их нанимали что-нибудь отвезти-привезти.

Если деду удавалось заработать, бабушка готовила борщ с мясом, если с калымом не везло, борщ был с килькой в томате или с фасолью, которая заменяла и рыбу, и мясо.

Когда деда забрали прямо с «биржи», Эльза через весь город пришла домой одна. А в сене под сиденьем потом нашлись деньги. Они были комком, словно выпали из крепко сжатого кулака.

 

…Два часа по проселочной дороге и на рассвете добирались до ставка. Над ним висел клочковатый туман, в котором еще только начинали просыпаться первые лягушки. Весь берег был усеян засохшими кизяками и следами от копыт, которые вытоптали всю траву.

Я сбегал с пригорка к воде, с ходу начинал разматывать донки, наживлять червяков и, стараясь не запутаться в леске, забрасывал снасть подальше в туман. Оставалось только навесить шарики из похожего на пластилин чернозема и, затаив дыхание, ждать, когда шарик дрогнет, а потом выстрелит своим черноземом наугад в кизяки.

Так обычно клевал окунь — смело и жадно, как и полагалось хищнику, не задумываясь об опасности. Если шарик начинал вести себя странно — провисал, покачивался, снова натягивался, — это мог быть рак или лягушка, которая тоже не прочь поживиться червяком.

Незаметно туман рассеивался, и от солнца окончательно просыпалось все вокруг. И сразу начинали свой концерт лягушки, которые высовывали из воды головы и надували от старания прозрачные пузыри. А это значит, что скоро клев закончится и можно подсчитать улов. Но я и без подсчета знал — четырнадцать окуней, не считая одного рака, которого я выпустил.

 

Остальное мужское воспитание взяла на себя улица, все игры которой готовили к войне. К жестокой войне на победителя. Поэтому и игры были жестокими.

Я умел виртуозно пользоваться ножом, который надо было бросать с переворотом и с колена, и с плеча, и с носа, и с головы, а проигравший должен был зубами выгрызать землю, чтобы добыть старательно забитую рукояткой ножа спичку (и этот вкус земли я отчетливо помню до сих пор).

Мы стреляли из луков, сражались на мечах, пускали друг другу из носа кровь, взрывали набитые серой от спичек болты с гайками и ключи с гвоздями, делали дымовухи, запасались оружием, чтобы в момент «икс» стать на пути врагов — таких же пацанов с верхнего города. Или дикой орды с окраин «балки», чтобы отстоять нашу улицу Клинцовскую и Карабинерный переулок, который зимой превращался в ледяную гору, и на эту гору покушались завистливые соседи.

И этот день «икс» рано или поздно наступал, когда в Карабинерный переулок, звеня оружием и прочими железяками, вторгались чужие с верхнего города.

Но мы были готовы и встречали их «свиньей».

Впереди, в тельняге, с сумасшедшими глазами, насмерть стоял хромой Кеша, который со свистом раскручивал над головой цепь с шипастым ядром на конце.

По краям, выставив перед собой пики с заточенными до блеска наконечниками, подстраховывали братья Зоричи. За ними с палками, щитами и мечами с победными криками рвалась в бой остальная пехота.

На какой-то миг все замирало на высоте предельного излома, но этого мига хватало, чтобы понять, что будет с тем, на кого первым обрушится Кешино ядро…

И — враг бежал…

А хромой Кеша и не собирался догонять. Во-первых, потому что хромой. Во-вторых, пока над головой раскручивается смертельное ядро. Причем не смог бы бежать ни вперед, ни назад, и эта безысходность решала дело.

Нашествие «казаков» с «балки» мы разгоняли еще на подступах к дому старого китайца Линя, который выскакивал с обнаженной саблей и что-то душераздирающе кричал на непонятном языке. Наверное, с таким криком ходили в атаку. Говорили, что китаец Линь воевал в коннице Буденного, который наградил его саблей с надписью «За храбрость!».

***

Продолжение читайте в декабрьском номере журнала «Урал».

Текст анонса Андрей Ильенков, литературный эпизод Александра Грановского. Материалы предоставлены журналом «Урал».

Вас также могут заинтересовать