Для того чтобы сделать портал «Культура-Урала.РФ» удобнее для Вас, мы используем файлы cookie.
Хорошо

Свежий номер журнала «Урал» (февраль)

Вышел февральский номер «Урала». И без того самый короткий месяц в году поможет ещё более скоротать чтение этого номера, в котором поместилось целых два романа.

Во-первых, это вторая часть романа Наталии Репиной «Жизнеописание Льва». Воспитанный мальчик из интеллигентной московской семьи, знакомый нам по первой части, вырастает, заканчивает филфак и поступает работать в библиотеку. Он не ест убитых животных, не носит кожаных вещей, не рвёт цветов и не убивает насекомых. Казалось бы, чем может быть наполнена жизнь такого человека, кроме бесконечной литературной, музыкальной и кинематографической цитации? Ан нет, попадает он в ситуацию вполне себе авантюрную. И, что характерно, это ещё не всё, продолжение следует. Во-вторых, это роман Яны Жемойтелите «Кровь дракона». Речь о драконе заходит не случайно. Главная героиня романа, поначалу некрасивая и закомплексованная девочка, в финале вполне успешная писательница, возникла, само собой, не на пустом месте. Среди её предков были люди очень даже неординарные, и она унаследовала от них не совсем обычные способности. Рассказ Льва Усыскина «Палач. Из рассказов Иоганна Петера Айхёрнхена» написан в лучших традициях готической литературы, как по времени и месту действия, так и по сюжету. «Рассказы о животных» Елены Чухланцевой интересны главным образом тем, что сейчас под словом «животные» подразумевают всё больше котиков, а тут, сверх двух собак, фигурируют свиньи, ягуары и шимпанзе. Герой рассказа Даниила Киселёва «Одуванчики» - не слишком преуспевающий в Москве фрилансер родом из Сибири, где живёт вся его родня. И именно там происходит всё по-настоящему существенное в его жизни.  

Драматургия представлена «пьесой-фантасмагорией» Татьяны Гарбар «Сто первый шаг». Фантасмагоричности действительно хватает: собака играет в шахматы, рыба успешно ловится в тазике, а персонажи один за другим умирают от коронавируса. Много говорится также об инопланетянах и рептилоидах.

Тема изоляции развивается и в «Детской», где размещены «стихи для детей и родителей» Дмитрия Сиротина – «Случай в изоляции».

В рубрике «Без вымысла» - интервью Виктора Ткачёва, взятое у О.Е. Фризен (племянницы Бориса Слуцкого) в 2014 году. «Он поэт на всю жизнь…» - фрагмент книги В. Ткачёва «ХХ век Бориса Слуцкого», которая должна появиться на свет в самое ближайшее время. 

В разделе публицистики помещена статья Валентина Лукьянина «А время? Время движется рывками…», жанр которой сам он определяет как «полумемуарные заметки на полях книги Сергея Чупринина «Оттепель: события». Статья полемическая; так, например, её автор считает, что понятие «оттепель» само по себе нуждается в уточнении. Он насчитывает не одну, а целых три «оттепели»: две ещё при Сталине и третью общеизвестную, антисталинскую. Высказываются и другие соображения, с которыми едва ли согласятся некоторые наши читатели.

На «Книжной полке» Сергей Ивкин рецензирует «Сонеты» Уильяма Шекспира в новом переводе Аркадия Штыпеля; Артём Комаров – первую посмертную книгу Алексея Сомова «Грубей и небесней: Стихотворения, эссе», а Юлия Подлубнова – сборник рецензий и статей Ольги Баллы «Пойманный свет. Смысловые практики в книгах и текстах начала столетия».

В «Иностранном отделе» Сергей Сиротин пишет о романе французского писателя Николя Матье «И дети их после них». Рецензия озаглавлена «Французские девяностые». Франция – это совсем не Россия, но герои романа, подобно многим россиянам, считают девяностые годы достаточно мрачными временами.

«Волшебный фонарь» на сей раз освещает сериал «The Queen`s Gambit». Валерий Исхаков внимательно просмотрел его, не менее внимательно прочитал роман Уолтера Тэвиса, по которому сериал снят, и вот написал этот отзыв под названием «Шахматы на потолке».

Как уже говорилось, с начала этого года рубрика «Слово и культура» существенно обновила формат. Юрий Казарин предложил поэтам-авторам журнала «Урал» ответить на несколько вопросов о поэзии. В этом номере беседа ведётся с Сергеем Гандлевским и Надеждой Кондаковой.

Стихами Надежды Кондаковой, кстати, номер открывается. Антон Васецкий, Феликс Чечик, Ольга Фадеева и Илья Семененко-Басин продолжают поэтическую эстафету.

Для читателей информационного портала «Культура-Урала.РФ» есть возможность познакомиться с романом Яны Жемойтелите «Кровь дракона». 

Яна Жемойтелите — родилась и всю жизнь живет в Петрозаводске. Окончила Петрозаводский государственный университет по специальности «финский и русский языки и литература». Работала преподавателем финского, переводчиком, заместителем директора Национального театра, главным редактором журнала «Север». В настоящее время — библиотекарь, директор издательства «Северное сияние», председатель Союза молодых писателей Карелии. Лауреат премии журнала «Урал» за лучшую публикацию 2013 года в номинации «проза».

***

Кровь дракона

Роман

Было в нашей деревне место, некогда излюбленное молодёжью… Так деревенские старушки обычно пишут в своих воспоминаниях. В нашей деревне такое место тоже было.

Впрочем, какая там, на фиг, наша деревня. Станция Выдра. Там в восьмидесятые прошлого века жила наша бабушка. Нас с сестрой к ней однажды отправили на лето. Тогда так принято было — проводить каникулы в деревне у бабушки, потому что у многих родители были из деревни, в свое время они уехали в город учиться, ну и не вернулись. А бабушки так и остались в деревне. Дедушек почти ни у кого не было. Или на войне погибли, или уже после войны умерли.

Вот и у нас была бабушка на станции Выдра. Баба Вася — Василисой Григорьевной ее звали по паспорту, но это получалось очень длинно, поэтому для всех она была бабой Васей.

Я, кстати, в школе так никому и не рассказала, что мою бабушку зовут Вася. Потому что все стали бы смеяться, а объяснять каждому, почему Вася, было бы слишком долго. Да и все равно бы смеялись. Название тоже казалось очень смешным, меня даже иногда дразнили Выдрой. Но я не обижалась, потому что меня вообще часто дразнили. Я была длинной и очень худой, а волосы у меня были жесткие и прямые, как палки. Я думала, что, если отрежу косы, станет немного лучше. Но стало, напротив, гораздо хуже. Волосы никак не хотели укладываться шапочкой, как у других девчонок, а торчали во все стороны, вдобавок у меня были оттопыренные уши, и я давно уже свыклась с мыслью, что сестра Катя у меня красивая, а я нет. Еще до этого лета.

И вообще, это вовсе не рассказ из серии «Как я провел лето». Потому что в нашей деревне не было парного молока, бабушкиных пирогов из русской печи и т.д., о чем принято писать в подобных сочинениях. Хотя речка была, был лес, в котором мы собирали чернику, а еще колодец с ледяной водой и уличный туалет. Была деревенская дискотека в клубе, на ней крутили те же самые мелодии, что и везде: «Аббу», «Бони М» и иногда «Битлз». Это было очень здорово, потому что дома нам с сестрой слушать «Битлз» категорически запрещалось. Родители однажды прочли в газете, что «Битлз» — это идеологическая диверсия, а папа был партийный работник и очень боялся, что его могут уличить в этой самой диверсии. А мама работала в музыкальной школе и признавала только классику. Поэтому никаких битлов, хотя сейчас я так прикидываю иногда: родители наши вроде бы разумные люди были, неужели даже не задумались, что какая же это диверсия, с какого конца? И что у битлов очень мелодичные песни… Однако нет, и точка.

Нас держали в строгости, особенно меня. Маму раздражало, что я будто бы не уважаю взрослых — до сих пор ненавижу это слово. «Взрослые» — это недалекие толстые тетки в основном. И столь же недалекие пузатые дядьки… Так вот, считалось, что я всем хамлю и поступаю наперекор тому, что мне говорят. (Именно так я поступаю и до сих пор.) А еще в детстве я не могла пить порошковое молоко. «А ты знаешь, что в Эфиопии дети голодают?» — это был папин аргумент, хотя он не больно-то вмешивался в мамино воспитание, особенно в уроки музыки.

Нас с Катей музыке учили насильно. Но Катя, как всегда, все быстро схватывала, а я вот нет. Я очень долго ненавидела пианино и особенно уроки сольфеджио. У меня дрожал голос, я не могла взять ни одной ноты. А мама ругалась, что я бездарь и позор всей семьи. Я не гуляла с парнями, не курила, не выпивала за гаражами. Катя тоже, хотя мы росли во дворе, где в кустах валялись бутылки. Мне казалось, я все делаю хорошо, но нет, если я мыла пол, то оставляла лужи, если стирала свои трусы и носки, то развешивала «комом-ломом». Мама могла дать мне подзатыльник или даже отхлестать ремнем. В шкафу висел такой специальный ремень... Даже сейчас передергивает, когда вспоминаю.

В детстве я боялась маму до дрожи. Если накосячила и знала, что мама сейчас придет с работы и может заметить, — то все… Страшнее было не само наказание, а то, что оно вообще могло состояться.

Только потом, когда стала «взрослой»… Бр-р, какое гадкое слово, я ведь так и не стала взрослой, я аксолотль, или личинка саламандры, маленького дракона. У этих личинок хорошо развита щитовидная железа, но она обычно не вырабатывает достаточное количество гормона тироксина, поэтому аксолотль не может превратиться во взрослую саламандру. Зато аксолотли умеют регенерировать жабры, хвост и даже конечности. К слову, проблемы с гормонами у меня были с ранней юности: отсюда худоба и плохие ногти… Однако довольно о драконах. Так вот, только став «взрослой», я поняла, что проблема не в музыке, а гораздо глубже. Я не соответствовала маминому идеалу, и наказывала она меня именно за это.

На Катю мама тоже кричала, но реже. А вообще мама читала все наши переписки, песенники и дневники, когда находила. Она без стука входила в нашу комнату, впрочем, в начале восьмидесятых прошлого века так делали, кажется, абсолютно все родители, понятия «личного пространства» еще не существовало. Гулять с друзьями бесконтрольно было очень плохо. Нельзя было ни у кого остаться на ночь, нельзя было никого звать в гости…

Помню, когда мне было лет пятнадцать, а Кате шестнадцать, мама отправила нас в аптеку за корвалолом, потому что у нее «сердце» и сама она в аптеку сходить не могла. Мы сходили туда вдвоем — мне мама откровенно не доверяла, но не могло не быть и так, что Катя бы пошла в аптеку одна, а я осталась дома. В общем, когда мы вернулись с корвалолом, мама якобы учуяла запах алкоголя, — а от дома до аптеки и назад было пять минут ходьбы. Я пыталась оправдаться, говорила, сходи к соседу за алкометром, — он работал в ГАИ. На что мама сказала, что это неадекватная реакция, значит, я точно выпила. Когда Катя вступилась, что выпить нам было попросту негде, мама унюхала такой же запах и от нее. А мы-то всего-навсего купили на сдачу два стакана виноградного сока в гастрономе на первом этаже. И что? Кто-то извинился и отпустил нас погулять? Вот уж нет. Нам сказали, что ничего, бывает, это вам наука на будущее.

К тому времени я уже научилась игнорировать ругань. Делала лицо кирпичом. Это маму еще больше злило, потому что в тех коротких фразах, которыми я отвечала, она замечала высокомерие, и мне за это тоже прилетало. Однажды мама разбила форточку тапком, запустила в меня, а попала в окно. А в результате я оказалась «замухрышкой» и «бестолочью безрукой».

А еще у меня были бородавки. Однажды я просто с ними проснулась. Бородавки усеяли все мои руки. Я пересчитывала их каждое утро в надежде на уменьшение, но их становилось только больше. Я терла их мочалкой с хозяйственным мылом, пыталась прижигать чесноком, как советовал журнал «Работница», заклеивала пластырем — ничего не помогало. Мама говорила, что эти бородавки от грязи, потому что я неряха, каких еще поискать.

В таком состоянии я пыталась жить дальше. Вставала с утра, считала бородавки, отвечала на вопросы, почему не съела кашу, почему не надела шарф и почему я разговариваю в таком тоне, и сколько раз тебе повторять, чтоб ты услышала, ты же экзамены не сдашь, и кто тебя такую возьмет, пойдешь улицы подметать. Вернувшись из школы, я отчитывалась, какие оценки получила и за что, и почему я опять отвечаю в таком тоне, я же с тобой говорю, не смей хлопать дверью.

Всякое соприкосновение с внешним миром казалось мне пощечиной. Я не хотела смотреть на себя в зеркало. Особенно сложно приходилось весной. Воробьи скакали под окном, коты орали ночами, ручьи текли. Но все это не радовало, а только досаждало, потому что всем вокруг было хорошо, а мне плохо. Я вообще не заслуживала весны.

Почему папа не вмешивался в процесс воспитания? Потому что детей тогда вообще принято было бить. Говорю, многие родители выросли в деревне, а там всегда воспитывали ремнем и палкой, поэтому в том, что мама меня лупит, если я с первого раза чего-то не понимаю, ничего особенного не было. Нет, вот вы скажите, вы сами можете ударить взрослого человека, если он вас не понимает? А ребенка бить, получается, можно. Потому что он недочеловек.

Маму саму в детстве баба Вася ой как лупила. Мама с гордостью сама рассказывала об этом всякий раз при удобном случае. Наверное, поэтому она уехала со станции Выдра, едва окончив восьмилетку.

Но после того случая с виноградным соком родители решили нас с Катей сплавить на лето в эту самую Выдру, к бабушке Васе. Она, слава богу, была еще в силах и даже сама рыбачила, умудряясь добывать огромных щук в камышах возле самого берега. Об этом рассказала нам мамина двоюродная сестра тетя Оля, которая наведалась к нам перед самыми каникулами. Мы слышали, как мама жаловалась ей на кухне, что «девки совсем отбились от рук» и что нужно что-то срочно предпринять… В минуты таких откровений мама вела себя, как на профсоюзном собрании, у нее даже менялся голос, она складно рассказывала, что никак не может увлечь меня музыкой, которая, как известно, способна исправить любую кривизну, потому что музыка — это гармония, и если человек научится слышать эту гармонию…

Тьфу!

Сама тетя Оля с виду вполне себе ничего тетя. Глаза у нее были ярко-голубые, добрые, а фигурой она напоминала бочонок. Тетя Оля привезла нам целое ведро свежих огурцов, а в продаже тогда огурцов ну вот совсем не было, хотя этот вопрос нас тогда почти и не волновал. Но вот просто было интересно, что вдруг приехала из деревни тетя Оля, привезла нам огурцов… Почему именно огурцов? Наверное, больше привезти было нечего. Лето длилось и длилось, огромное лето, как всегда в детстве. Но особых планов на это лето у нас не было. В пионерлагерь нас не отправляли, потому что мама считала, что дети там без надзора и занимаются неизвестно чем. Тогда я еще не понимала, что такое «неизвестно чем», потом только случайно подслушала, что, мол, онанизмом учат друг друга заниматься.

В этом месте с некоторыми тетеньками наверняка случится истерика. Однако я только повторяю мамины слова, которые она, конечно, не публично произнесла, а полувслух папе. Но у нас в квартире была такая акустика, что в туалете было слышно все, что даже шепотом произносят на кухне. А я как раз в тот момент сидела в туалете.

Ладно. Родители вообще считали, что летом мы должны быть заняты чем-то полезным. То есть не работой на пришкольном участке, а, например, нам следовало разучивать новые произведения для фортепиано, особенно это касалось Кати, потому что на мои музыкальные способности к тому времени мама уже плюнула. Я же все равно буду работать уборщицей, как она говорила. Так вот, следующей осенью Катя должна была выступить на каком-то торжественном мероприятии, чтобы потом не говорили, будто бы у нашей мамы совсем бездарные дочери… А Катя вовсе была не дура. И не бездарная, естественно, в отличие от меня. Ну, так вот, поскольку Катя не была последней дурой, ей вовсе не хотелось разучивать целое лето второй концерт Рахманинова, — кажется, именно об этом шла речь.

В общем, через несколько дней тетя Оля повезла нас на поезде в эту самую Выдру. Поезд стартовал вечером, а в Выдру приезжал рано утром, там ехать было всего ничего, но тетя Оля успела рассказать нам, что деревня очень красивая. Пологий берег реки, берез полно, а в тихих заводях ходит рыба, и баня у тети Оли стоит на самом берегу, мойся хоть каждый день…

Я почти уже дремала под стук колес, как вдруг вынырнула в действительность, когда тетя Оля стала рассказывать про какое-то кострище. То есть там, на берегу, под березой обычно костры жгли в большом кострище, выложенном камнем, поэтому и место называлось кострищем. Так вот, молодежь там любила собираться до одного случая. А случай этот произошел в ночь на Ивана Купалу. Честно говоря, я тогда плохо представляла себе, что это за ночь такая, читала, кажется, у Гоголя, но уши навострила. А тетя Оля, опрокинув с попутчиками рюмку, рассказала, что одна очень красивая девушка из их деревни повесилась на березе из-за безответной любви к столь же красивому парню. И с того времени на этой березе еще несколько человек повесилось, причем люди жизнерадостные, которые совсем не хотели уходить из жизни. И всех их находили повешенными на цветастом шарфике, который то и дело ускользал из рук людей, снимавших эти трупы, — либо в реку упадет, либо ветер из рук вырвет. И вот это шарфик — изорванный, гонимый ветром, говорят, до сих пор бродит по берегу…

К тому времени мы с Катей уже успели достаточно пропитаться цинизмом, чтобы не верить в деревенские байки, особенно я, ха-ха. Я все же сочинения хорошо писала и Пушкина с Лермонтовым декламировала наизусть. Хотя все это как-то и не принималось в расчет, ты же можешь учиться лучше, только не хочешь и т.д.

В общем, утром мы сошли с поезда на этой самой станции Выдра. Вокзальчик деревянный, барачного типа, на котором красовался плакат «Миру — мир», и больше ничего вокруг не было. И желтая пыльная дорога вилась, как на картине Шишкина. Я посмотрела на Катю, Катя на меня. И мы обе поняли, что здесь будет очень скучно и откровенно нечем заняться. Но разве нас кто-нибудь спрашивал?

***

Продолжение читайте в февральском номере журнала «Урал».

Текст анонса Андрей Ильенков, литературный эпизод Яны Жемойтелите. Материалы предоставлены журналом «Урал».

04.02.2021

 

 

 

также смотрите вернуться к разделу