Для того чтобы сделать портал «Культура-Урала.РФ» удобнее для Вас, мы используем файлы cookie.
Хорошо

Свежий номер журнала «Урал» (июнь)

Настало лето (в этом году уже давно как) и вышел июньский номер «Урала». Поэзия этого июня представлена новыми стихами Андрея Першина, Юрия Казарина, Евгения Степанова, Павла Сидельникова и Сергея Шестакова.

Алла Дубровская называет своё «Апельсиновое дерево» романом-воскрешением (что, наверное, справедливо по отношению к любому историческому роману). Воскрешению подлежит история одной екатеринодарской семьи на широком историческом фоне с начала двадцатого века до современности. Рассказы Юлии Беломлинской «Абвгдейка», «Невеста» и «Летающие собаки», хотя и носят глубоко личный характер, также не чужды историзма, хотя и совершенно субъективного, связанного с парадоксальностью мировосприятия лирической героини, особы весьма живой и непосредственной, хотя далеко не наивной. Юрий Поклад в рассказе «Седьмая Выгжда» обращается к одной давней катастрофе, последствия которой тянутся десятилетия. «Якутская повесть, она же Зачин эпоса» Юрия Крылова невелика по объёму, нумерация главок очень прихотлива. Упоминая маркшейдера Марка, автор не забывает подчеркнуть, что Марк еврей, и обещает, что дальше напишет про негров и лесбиянок, и действительно про них пишет. Произведение вообще причудливое, на то оно и зачин эпоса.

В отличие от большинства современных пьес, обходящихся минимальным числом действующих лиц (и всё чаще – одним лицом) «Чёрный дьявол (Семья Свердловых). Хроника святого семейства» Владимира Цыганова отличается завидным многоголосием. В основном это евреи из высокопоставленных советских семей. Но известно, что при Сталине, особенно в органах госбезопасности, занимать высокий пост было опасно для жизни, как собственной, так и жизни родных. Об этом, собственно, и речь. 

«Письма русского путешественника», а именно Виктора Боброва, «Из Армении в Азербайджан», сверх означенных стран описывают ещё и Грузию. О том, где что сколько стоит, на что стоит посмотреть и о чём следует или не следует разговаривать с местными жителями названных геолокаций.

На «Книжной полке» рецензии Станислава Секретова на сборник прозы Виктории Лебедевой «Как он будет есть черешню?»; Константина Комарова на книгу Андрея Арьева, Елены Скульской и Александра Гениса «Три города Сергея Довлатова»; Веры Калмыковой на книгу Евгения Пчелова «Цареубийство 1918 года: источники, вопросы, версии» и Бориса Кутенкова на сборник статей и заметок Елены Пестеровой «Инстинкт просвещения».

В «Иностранном отделе» Сергей Сиротин, вообще имеющий похвальное обыкновение оценивать писателей из очень разных стран, обращается к творчеству уроженца Нигерии (не путать с соседним Нигером). Чигозие Обиома написал роман «Оркестр меньшинств», у героя которого, что он ни делает, не идут дела. И когда он из Африки уезжает на Крит, то становится ещё хуже. Путешествия и злоключения героя заставляют вспомнить Одиссея, и текст озаглавлен «Трагедия Аристотеля».  

В кинокритической рубрике «Волшебный фонарь» С.В.С. освещает фильм Ренаты Литвиновой «Северный ветер». Фильм, по мнению критика, о самых фундаментальных человеческих состояниях – жизни, любви и смерти. При этом менее фундаментальные категории – время и место событий – весьма размыты.

В рубрике «Слово и культура» Евгений Степанов и Константин Кравцов отвечают на вопросы Юрия Казарина о поэтах и поэзии.

К столетию В.К. Очеретина (1921-1987), возглавлявшего журнал с 1968 по 1980 год, размещена мемориальная заметка, использующая материалы книги «Урал»: журнал и судьбы», написанной следующим главным редактором, В.П. Лукьяниным.

Для читателей информационного портала «Культура-Урала.РФ» есть возможность познакомиться с романом-воскрешением Аллы Дубровской «Апельсиновое дерево».

Алла Дубровская — родилась в Чите, детство и юность провела в Царском Селе и Ленинграде, в настоящее время живет в Нью-Йорке и Санкт-Петербурге. Прозаик. Автор романа «Одинокая звезда», многочисленных рассказов и мемуарной прозы, печатавшихся в журналах «Крещатик», «Звезда», «Волга», «Интерпоэзия», «Октябрь», «Новый берег».

***

Апельсиновое дерево

Роман-воскрешение
                                                                                                                                                                                                                                                  Приходит день, когда разрозненные участки того, что тебе известно, надо соединить в линию передачи.
М. Степанова. «Памяти памяти»

Часть первая

Глава 1

Все началось со старого альбома с фотографиями, попавшего ко мне после смерти сестры. Я и забыла о его существовании, а она, оказывается, хранила. Ее незатейливые вещи были распроданы, раздарены или выброшены, — и, если бы муж покойной не вспомнил обо мне, давно живущей на другом континенте, такая же участь ожидала бы и этот альбом с датой «1930 год» на потрепанной обложке и полустертым подобием чаек над волнистой линией серого цвета. Самая старая фотография помечена 1914 годом. На ней сестра милосердия: тонкие черты лица в обрамлении белого апостольника, передник со знаком Красного Креста. Еще какие-то люди. Много пар. Застывшие красивые лица. Узнаю молодых деда с бабкой. 1925 год. Раскрыть тайну этих ушедших жизней уже некому. Я попробую рассказать их истории сама.

Тогда пусть будет деревянный двухэтажный дом с кованым козырьком над входной дверью, стоящий на неизвестной мне улице в городе, давно поменявшем свое имя. И пусть он будет расположен неподалеку от железнодорожного вокзала (деталь немаловажная в дальнейшем), на пересечении с большой мощеной улицей. Здесь позвякивает и грохочет допотопный трамвай, толстый городовой на углу важно кивает знакомым. Летом пыльно, несмотря на усилия дворников и ряды деревьев белой акации. Зимы коротки и дождливы, зато прекрасна затяжная южная осень.

Вижу, как лучи заходящего октябрьского солнца золотят гардины на окнах небольшой гостиной, высвечивают теплым светом рояль с открытой крышкой, кресла, расставленные для слушателей. Вот горничная вопросительно поглядывает на барыню, не пора ли задергивать гардины, включать люстру и приглашать гостей рассаживаться по местам, но та не видит этих взглядов, повернувшись в сторону девушки у рояля.

— Ну что ты, душа моя, стоит ли так волноваться? Вот Симон Меерович говорит, ты давно готова к выступлению.

Симон Меерович Юдович, небольшой рыжеватый человек во фраке, каждой черточкой выбритого лица показывает согласие со словами хозяйки дома и для большей убедительности кивает. Он и сам волнуется. Ему тоже предстоит выступать после Оленьки, если господа слушатели к тому времени не устанут.

— Да и пришли-то все свои, — продолжает Екатерина Ивановна, — поди, заждались уже.

Один поворот ладно сидящей на покатых плечах головы — и горничная, тотчас уловив приказание, бросается к окнам, задергивает гардины и, прошуршав накрахмаленными юбками, включает хрустальную люстру. Теперь мне видны стены, увешанные групповыми фотографиями. Удалые головы в папахах, бороды лопатами, ремни крест-накрест. Отдельных лиц не различить, но все вместе — бравые казаки: черкески, кинжалы наискосок, шашки в ногах. А вот и сам хозяин в овальной раме. Хорунжий войска Кубанского, дворянин Федор Афанасьевич Безладнов, сразу после афганской кампании, во всей красе: парадная папаха, наборный пояс, темляк на эфесе наградного оружия — Святая Анна 4-й степени за храбрость в бою. Надбавка в двадцать пять рублей к окладу — очень кстати для молодой семьи. Вот он же, сидит в черкеске с газырями: горбатый тонкий нос, усы концами кверху. Молодка в белой блузе стоит рядом. У нее чуть близорукие светлые глаза, густые волосы на прямой пробор и на затылке, должно быть, аккуратный узел. Короткопалая рука лежит на плече у мужа. И откуда у старшей дочери пальцы во всю длину октавы? Время идет, а служба императору остается. Есаул Безладнов уже больше года пропадает в маньчжурских полях.

— Пожалуйте, пожалуйте рассаживаться, — створчатая дверь гостиной широко открыта. — Сейчас начнут-с.

Расселись… И впрямь все свои: почтмейстер с супругой — большие любители музыкальных концертов, Оленькина наставница из Мариинского института, пара соседей да младшенькая гимназистка Леночка. У двери на стуле примостилась нянюшка с носком на спицах. Пока печальная прелюдия Скрябина наполняет грустью сердца слушателей, в кухне закипел самовар, и горничная Капа наливает первый стакан чаю уряднику Еременко. Чай здесь пьют вприкуску, баранки окунают в вазочку с тягучим медом, разговоры ведут неторопливо. Урядник раскраснелся. Вышитым платочком он степенно промокает на лбу пот. В городе неспокойно: демонстрациями никого не удивишь, поговаривают о новой железнодорожной стачке. Сменившись в патруле, Еременко попарился в бане и, торопясь в отгул, не попил кваску, не поел каши. Мокрый веник, завернутый в газету, спрятан на черной лестнице: казаку не пристало ходить в гости с неприглядным предметом под мышкой. Понятливая Капа подала на стол холодные оладьи со сметаной. Прислушиваясь к музыке в гостиной, она пьет чай из блюдца, изящно отставив мизинцы.

Хрупкая мелодия под пальцами Оленьки кружит по гостиной, пробивается в господские покои на втором этаже. Там полки, уставленные книгами с потрепанными корешками: Толстой, Чехов, Короленко, разрезанные журналы «Нива». В доме кто-то интересуется серьезной литературой. По коридору три двери в девичьи светелки с узкими кроватями и прочей скудной мебелью. У барышень все очень скромно. Когда внизу, в гостиной, гасят свет и в тишине раздается только тиканье настенных часов, можно услышать легкий топоток босых ног. Это младшие сестрички сбегаются посекретничать к старшей. Шепот, взрыв приглушенного смеха.

— Ах, милые сестры, и зачем кто-то с тоской выдыхает: «В Москву! В Москву!»? А нам так хорошо в нашем прекрасном Екатеринодаре!

— Но тише, девочки, тише, разбудите маменьку!

В конце коридора супружеская спальня с образами в углу. После проигранной войны принесут сюда тело больного неизвестной лихорадкой есаула. Отсюда же его и вынесут, отпоют в соседней церкви и зароют на Всесвятском погосте. Достанется маменьке одной поднимать сироток, выводить в жизнь, выдавать замуж — и, слава богу, не дожить до навалившейся на всех большой беды.

Но вот фортепьяно стихло, отзвучали восторженные хлопки, и послышались нервические звуки скрипки, разбудившие задремавшую нянюшку. Подхватив недовязанный носок на спицах, она перебралась на кухню, подальше от «скрыпу». И вместе с ней сюда переместилась еще недавно жившая в гостиной тихая гармония. Стемнело, и здесь тоже зажгли свет. Я вижу подвешенные над полками с кастрюлями и сковородками пучки засушенных трав, банки с крупами и вареньем, стол со всеми принадлежностями нехитрого угощения, вижу сидящие три фигуры со склоненными в неторопливой беседе головами. Еще мгновение так: ничем не потревоженный покой простых и неприхотливых душ.

Надька всегда появляется некстати. Вот и на этот раз, хлопнув дверью с черного входа, в разношенных туфлях, похожих на конские копыта, она громко топает на кухню. Несмотря на сходство с сестрами-красавицами, она некрасива, горбоноса в отца, с громким, пронзительным голосом. Тут же хватает со стола оладью, макает ее в сметану и, не прожевав, оживленно жестикулируя, начинает рассказывать про демонстрацию на Красной, где она толкалась с утра.

— Уж маменька ваша как волновалась, — поджимает губы Капа. Она не одобряет увлечение революцией одной из барышень.

— Гостей полон дом, музыку играют, а она по улицам бегает, — поддерживает горничную нянюшка.

Надьке все нипочем: заглотнув оладью, она уже наливает себе чаю и хлопается на стул рядом с урядником.

— Еременко, голубчик, а не тебя ли я видала сегодня в патруле на Атаманской площади?

— Так точно-с! — урядник смеется глазами, глядя на непутевую барышню.

Та на минутку словно замирает, тянется куда-то в свои юбки и вытаскивает оттуда какой-то листок.

— А вот почитай-ка потом да казакам дай почитать в казарме.

Листок исчезает. Может, Капа и хотела что сказать про листки, перелетающие из одного кармана в другой, но скрипка в это время смолкла, и из гостиной донеслись восторженные хлопки с криками «Браво!».

Тут Надька подхватилась и выскользнула из кухни.

— Господа, господа! — затрубил ее громкий голос. — У нас в гостях лучший запевала Первого Кубанского казачьего полка, урядник Еременко. Попросим его спеть, господа!

Раздались голоса: «Просим! Просим!»

Еременко только успел обтереть платком усы, как на кухню уже впрыгнула Леночка, младшая из барышень, и, схватив его за руку, потащила в гостиную. Петь тут любили, толк в этом знали, казацкие песни помнили наизусть. Еременко не застеснялся, прошел к роялю, встал лицом к господам и затянул густым басом: «Ляти, пташка, канарейка. Ляти в гору высоко». И тут же почтмейстер и Симон Меерович подхватили: «Сядь на яблоньку кудряву. Сядь на ветку зелену!» — и дотянули, допели в унисон песню, пока Еременко вел главную тему. После первой песни урядника не отпустили, а стали просить спеть еще. Он распелся. Тихо позвякивает под потолком хрустальная люстра. Ходики на кухне отмеряют время его увольнительной.

— Ишь ведь как повернула, и всё по-своему, — уже не сердится на дочь Екатерина Ивановна, а растроганно вытирает батистовым платочком запотевшие стекла пенсне. — Ольга отыграла отлично, и Юдович не подвел. Отец был бы доволен, — она привычно вздыхает. — А Еременко-то молодец какой! Повезло нашей Капитолине, — мысли ее уносятся в привычном направлении забот, не достойных даже упоминания.

 

Но гостям пора расходиться по домам. В Екатеринодаре неспокойно. Газеты пишут об ограблениях и всяческих угрозах жизни мирным гражданам. Торопится в часть и Еременко. Сбежав по черной лестнице, он забывает про спрятанный веник. На улице достает листовку. Призыв к восстанию. Нет, такое он казакам не покажет. Нету им резону восставать. Весной перейдут они на льготу, разъедутся по хуторам пахать да сеять. Мужики в полку солидные, хозяйственные, не иногородние какие-нибудь. Теплый ветерок подхватывает скомканную бумажку, кружит по кирпичному тротуару, несет вниз по Екатерининской улице к Царским воротам. И что там с нею дальше будет, никому уже не известно.

— Да что это такое в газетах пишут? Что за оживление под окнами? — Екатерина Ивановна в домашнем платье раскрывает «Кубанский курьер», а там — «Мы, Николай Второй и прочая, и прочая. Объявляем всем нашим подданным…».

— Надежда, — кричит Екатерина Николаевна, — а ну поди сюда! Тут прямо до тебя касается.

Надежда с утра уже приготовилась бежать куда-то. Зонтик в руках вертит, шляпка на ухо съехала, приколоть забыла.

— И кто ее, такую дурную, замуж возьмет? — безжалостно рассматривает дочь Екатерина Ивановна. — Старшая и младшая удались, а за эту сколько ж приданого надо дать, чтоб с рук сбыть, да и жениха искать устанешь. — Но сама только газету протягивает и молчит.

— «Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов», — читает Надька трескучим голосом. — Это ж надо! Какая победа! Я должна обсудить с товарищами наши дальнейшие действия! — И след ее простыл вместе с газетой.

— К-у-у-да? — только и успела крикнуть Екатерина Ивановна. — Да что за товарищи у тебя такие?

Но после Высочайшего Манифеста беспорядки в городе, вопреки ожиданиям многих, не прекратились. Какие-то подозрительные люди с отвратительными рожами толпились на углах, носили хоругви по главным улицам, распевали «Боже, царя храни!», налегая на слова «царь православный» и крестя толоконные лбы. На Графской разбили витрину фотографа Абрамсона. В субботу Еременко не отпустили в отгул, а оставили в конном патруле. Когда уже зажглись фонари на улицах, он постучал нагайкой в окно дома есаула Безладнова. Выглянувшей меньшой барышне сказал коротко:

— Скажи Екатерине Ивановне, архангелы Михаилы идуть жидов бить.

Леночка окно захлопнула и во всю прыть добежала до маменьки. У Екатерины Ивановны в минуты большого жизненного напряжения с особой силой проступали черты простой кубанской казачки.

— Ка-а-пка! — гаркнула она. — Геть до Юдовича, нехай враз бежит до нас ховаться!

Капитолина успела платок накинуть и, как была, кинулась на соседнюю улицу к его дому, где уже толпились «архангелы». Слышались похабные крики и звон разбитого стекла. Через черный ход расторопная девушка подскочила к дверям квартиры часовщика и крикнула в замочную скважину, кто она и зачем колотится туда что есть силы. Бледное лицо Симона Мееровича показалось в проеме. Бежали огородами, но кто-то из «архангелов» заметил две метнувшиеся с черной лестницы тени и пустился вдогонку. Только успели вбежать и дверь закрыть на защелку, как раздались пьяные голоса на улице: «Бей их! Бей паршивых!»

— Боженьки, — затряслась нянюшка. — Вот горечко-то! Куды ж мы его, серцевого, сховаемо? В сундук, што ли?

— Да что вы, нянечка, он там задохнётся! В подпол его, — нашлась Леночка.

Схоронили Симона Мееровича в подполе на кухне и крышку ковриком накрыли.

А в окна уже камни летят, и осколки стекла осыпают рояль в гостиной. У Оленьки слезы из глаз брызнули от такого надругательства над ее любимым инструментом. Екатерина Ивановна страшным голосом из разбитого окна кричит: «Городово-о-ой!» Но нет рядом городовых, только доносятся с окраин длинные свистки. Много, видать, работы им выпало в эту ночь: не справляются. И дворника, как назло, тоже нет. Тревожно гудят паровозы на вокзале. Леночка плачет на кухне. Капа крестится и молитву бормочет. Где Надьку черт носит, никто не знает. Тут трезвый голос с улицы доносится, и голос этот громкий, привычный команды отдавать:

— А-а-а-тста-а-вить! А ну, разойдись!

— Ваше благородие, ваше благородие, — залебезили вразнобой пьяные голоса, — там у их социальисты с террористами ховаются.

В разбитое окно Екатерине Ивановне виден человек в военной форме, но она не может различить его звания, от волнения забыв нацепить болтающееся на шнурке пенсне.

— Господин офицер, убедитесь сами, в доме нет посторонних, — голос ее слегка дрожит.

— Па-а-звольте пройти.

Толпа раздвигается. Капа открывает и, пропустив офицера, тут же закрывает дверь на защелку.

— Разрешите представиться, сотник Купленов.

— Проходите, господин сотник, — Екатерина Ивановна проводит офицера в гостиную, — мой муж, есаул Безладнов Федор Афанасьевич, в действующей армии в Маньчжурии. Это моя старшая дочь Ольга.

Ольга, как положено хорошо воспитанной девушке, заканчивающей Мариинский институт, чинно приседает. Потом приводит с кухни Леночку. Перед сотником девочка с растрепанной каштановой косой через плечо, заплаканными голубыми глазами. Маленькие ножки с высоким подъемом в гамашах на пуговичках. Стригунок. Неожиданно сердце его сжимается от нежности.

— И откуда только эта пьяная гопота собралась в таком количестве под нашими окнами? — то ли негодует, то ли недоумевает Екатерина Ивановна.

— Всякая сволочь пользуется высочайше дарованными правами, сударыня. Вот вам и свобода объединений!

Купленову все понятно, и надо бы уже идти разгонять гопников, но он медлит, не может оторвать взгляд от гимназистки, которая нет-нет да и посмотрит на него с робким восхищением. Но пора и честь знать. Козырнув и щелкнув каблуками напоследок, он выходит за дверь дома.

— Семья есаула Безладнова, проливающего свою кровь на войне, укрывать социалистов не может. Настоятельно папра-а-ашу разойтись.

А гопоте уже и так неинтересно. За углом лавку овощную разносят. Айда туда, ребята!

***

Продолжение читайте в июнбском номере журнала «Урал».

Текст анонса Андрей Ильенков, литературный эпизод Аллы Дубровскй. Материалы предоставлены журналом «Урал».

08.06.2021

 

 

 

также смотрите вернуться к разделу