Для того чтобы сделать портал «Культура-Урала.РФ» удобнее для Вас, мы используем файлы cookie.
Хорошо

Свежий номер журнала «Урал» (август)

Вышел августовский номер «Урала».

Поэзия номера представлена новыми стихами Умки (Ани Герасимовой), Игоря Иртеньева, Германа Власова, Юлианы Новиковой и Марины Роговой. Кроме того, в рубрике «Антология поэтического шедевра» опубликовано старое, но зато всем известное стихотворение Федора Миллера про зайчика и охотника, написанное ровно сто семьдесят лет назад. А также о поэзии в рубрике «Слово и культура» говорят Сергей Золотарев, Герман Власов и Евгения Изварина. Все трое отвечают на шесть одинаковых вопросов Юрия Казарина, но, конечно, ответы получаются разные.

Повесть Яны Жемойтелите «Запретная планета» начинается с шахматной партии между библиотекаршей и главным героем повести. Это ее старый знакомый, и не только старый, но и слепой. Он не видит доски и фигур, но хорошо их помнит, поэтому довольно быстро заканчивает повесть матом. Шахматным. За время партии воспроизводится детство героя. Он уже тогда хорошо играл и плохо видел, в связи с чем попал в очень специфическую школу, где было довольно тяжело. А рядом была, что называется, школа для дураков, где было еще хуже. Так что наш герой еще относительно легко отделался, во всяком случае, он выжил и даже дожил до старости. Рассказы Дмитрия Райца «Белый стих о белой зиме», «Вот это будет жизнь» и «Связь» объединены общим заголовком «Мир так прекрасен, огромен и сложен, а я умру» (цитата из одного рассказа) и лирическим героем. Он, вначале школьник, впоследствии студент, действительно очень лиричен и постоянно пишет то стихи, то прозу. Роман Виталия Аширова (кстати, лауреата премии журнала «Урал») «Путешествие в сон, или Очертания Глафиры» не рекомендуется к прочтению любителям легкой незатейливой беллетристики. А вот тонким знатокам и ценителям изысканной орнаментальной прозы категорически рекомендуется. Героиня рассказа Натальи Калинниковой «Консерваторка» когда-то, очень давно, окончила консерваторию, а теперь на дому дает уроки музыки и тем самым мешает жить соседям, которые работают перфоратором.

Драматургическая часть представлена пьесой Олега Богаева «Демидовы. Версия. История в двух действиях». Действие происходит в Туле, Петербурге и на Урале. Двадцать четыре действующих лица от Петра Великого до Сторожа несуществующего завода, и это еще не считая кузнецов, рабочих, солдат, придворных, лакеев и проч. Одним словом, размах произведения самый эпический.

В рубрике «Без вымысла» – главы из воспоминаний Николая Шеварова «Все тает…». Предисловие и публикацию подготовил Геннадий Шеваров. Поскольку автор родился в 1905 году, воспоминания захватывают еще дореволюционные годы в Российской империи.

Краеведческая статья Ольги Моревой «Екатеринбургские купцы – талантливые читатели и успешные предприниматели» посвящена отчасти предпринимательским успехам известных уральских купцов, но главным образом – кругу их чтения и их домашним библиотекам – действительно весьма богатым, собрания которых лишь частично сохранились в современных библиотеках города.

На «Книжной полке» рецензии Елены Сафроновой на роман Андрея Рубанова «Человек из красного дерева», Алексея Мошкова на поэтическую книгу Николая Васильева «Нефть звенит ключами» и Елены Крюковой на тоже книгу стихов Александра Шубина «Живица».

В «Иностранном отделе» Сергей Сиротин рецензирует повесть нобелевского лауреата, австрийского писателя Петера Хандке «Второй меч». Герой повести мечтает об акте мести, и даже его осуществляет, что удивительно, поскольку герой вполне себе абсолютный интроверт с бурной фантазией и острыми переживаниями.

В кинокритической рубрике «Волшебный фонарь» Валерий Исхаков пишет об англо-американском историко-фантастическом сериале «Невероятные» (Великобритания, США, 2021). Невероятные – это люди, получившие паранормальные способности от таинственных пришельцев. Материал озаглавлен «Не бойтесь данайцев!», но критик не уверен, надо бояться или нет. Кроме того, он решительно хвалит сериал, но при этом надеется, что продолжения не будет.

«Критика вне формата» Василия Ширяева, как это обычно и бывает, касается очень разных материй. В его тексте «Мастер апокалипсиса» говорится и о структуре мадьярского языка, и развивается вампирская тема, и описываются особенности камчатских лесов и вулканов, и еще много всевозможного на полутора страницах.

Для читателей информационного портала «Культура-Урала.РФ» есть возможность познакомиться с повестью Яны Жемойтелите «Запретная планета».

Яна Жемойтелите — родилась и всю жизнь живет в Петрозаводске. Окончила Петрозаводский государственный университет по специальности «финский и русский языки и литература». Работала преподавателем финского, переводчиком, заместителем директора Национального театра, главным редактором журнала «Север». В настоящее время — библиотекарь, директор издательства «Северное сияние», председатель Союза молодых писателей Карелии. Лауреат премии журнала «Урал» за лучшую публикацию 2013 года в номинации «проза».

***

Запретная планета

Повесть

1

Осень длится и длится. Теплая, мокрая, с затяжным моросящим дождем. Она течет вперед изо дня в день, плавная, как река, увлекающая за собой бурые кораблики листьев, а потом и нас самих, выхватывая по одному из социального окружения и унося в пространстве-времени в темную глубину прошедшего. Скорая зима проявляется разве что с наступлением тьмы, которая день за днем оттяпывает минуты света, и в иной момент черное бесснежие ощущается уже как долгий ночной кошмар.

В субботу в библиотеке пустынно. В середине дня воздух внутренних помещений желт от электрических ламп и будто тягуч. Прежде, когда сюда ходило много людей, чувствовалось в воздухе особое, почти электрическое напряжение, каковое и возникает при коллективной работе мысли. Теперь студентам библиотека уже не нужна в той мере, что прежде, дневные посетители — в основном пенсионеры, да и те из породы доживающих интеллигентов, с юности сохранивших привычку ходить в библиотеку.

Сергей Александрович сегодня пришел в робкой надежде сыграть с кем-нибудь в шахматы. Вряд ли у нас в библиотеке найдется столь же сильный игрок, как Сергей Александрович, и он, вероятно, сам это понимает.

Я библиотекарь и разве что знаю, как ходят шахматные фигуры. Я даже боюсь играть в шахматы именно из опасения, что меня затянет. А я не люблю, когда что-то меня основательно затягивает, будь то сериал или вязание. Шахматы тем более. Я боюсь одержимости, ведь тогда придется отказаться от многого другого и думать только о шахматах.

И все-таки сегодня мы сыграем. Сергей Александрович раскладывает на столе доску и расставляет фигуры, уступая мне право играть белыми. Для меня это абсолютно безнадежное преимущество, понятно же, что Сергей Александрович разобьет меня через три минуты, хотя я все же буду сопротивляться, а он еще станет помогать мне в этом, потому что в данном случае важен сам процесс, а не результат.

Фигурки на доске застыли в боевой готовности, и я даже немного завидую их равнодушной стойкости.

— e2-e4, — говорю я, осторожно двигая пешку на новую позицию.

— А я вот в шахматы еще в обычной школе начал играть, — говорит Сергей Александрович и ходит пешкой е7-е5.

Классический центральный дебют. Пожалуй, на этом кончаются мои познания в шахматной науке, однако у меня все же есть еще одно преимущество, кроме игры белыми. Я вижу шахматную доску, а Сергей Александрович нет. Партия разыгрывается у него в голове. Хотя всякая игра, в сущности, ведется вслепую. Комбинация просчитывается в уме на пять-шесть ходов вперед. Считается, что опытным шахматистам доска и фигуры только мешают. Но я едва ли просчитаю комбинацию на два шага вперед.

И пока я тщательно обдумываю очередной ход, пытаясь изобразить, что я что-то понимаю в шахматах, Сергей Александрович рассказывает мне, что именно хотел рассказать уже давно. Потому что, если не расскажет, его историю поглотит медленная река осени, и она осядет где-то на илистом дне забвения.

2

 

Интернат для слабовидящих открыли в поселке Латва еще в 1938 году. В начале шестидесятых он активно принимал всех желающих, правда, по своей воле туда никто не попадал. Кто в самом деле хочет учиться в отрыве от семьи и родного двора? А что там особенная система обучения, так это еще поди объясни ребенку. Одно хорошо в интернате: там никто не дразнил из-за плохого зрения, не обзывал слепым, там все видели плохо — в той или иной степени. Кто был вообще одноглазый, кто с бельмом.

А еще в той же Латве был интернат для глухонемых детей. И отдельно — для умственно отсталых, который в народе называли школой для дураков. И если с глухонемыми не общались, потому что последним сказать было нечего, они ведь даже ругаться не умели, то умственно отсталые при малейшем приближении пугали абсолютно всех детей: когда их строем вели по поселку в баню или в кино, они кричали, корчили рожи или же, напротив, тупо брели вперед, едва сознавая, кто они такие и откуда взялись.

В общем, всем богат был поселок, растянувшийся на берегу реки Ивенки на целых девять километров. Были в нем и совхоз «Маяк», и свиноферма, обитателей которой откармливали интернатовскими объедками, благо общественное питание в те времена было невкусным, и редко кто, даже переживая постоянное недоедание, способен был проглотить склизкую кашу, комком застывшую в алюминиевой миске. Так что свиньи в Латве достигали гигантских размеров, и Сережа, впервые столкнувшись с местной скотиной, даже не сразу понял, кто это. У них, на Старой Кукковке на окраине Петрозаводска, свиньи если у кого и были, то поджарые, которые носились по улице, что твои собаки.

Сережа сам бы ни за что на свете не отправился в эту Латву. Первый класс он окончил в обычной школе на Старой Кукковке, однако с трудом, потому что ничего не видел, что там написано на доске, даже с первой парты, когда солнце ударяло в окно. Учителя ругали его, а ребята дразнили, потому что в те годы считалось, что если ты плохо видишь, то ты вообще ущербный и место тебе среди таких же ущербных. А кукковские дети отличались особой жестокостью, потому что район считался криминальным, там помимо прочего люду бывшие зэки селились, ну, которые в 56-м вышли. И если даже ни в чем не были виноваты, то лагерные порядки усвоили хорошо, крепко. А еще были на Старой Кукковке и обычные работяги, находящие единственную отдушину в поллитровке… Да что говорить!

Впрочем, Сережа иной жизни не знал в свои восемь лет, поэтому думал, что мир именно так и устроен. И когда врач в поликлинике сказал, что мальчик лучше видеть не станет, Сережа особо и не расстроился. Он с самого рождения мир воспринимал как череду ярких пятен, а люди представлялись ему смутными силуэтами, которые различались голосами и запахами. Обитатели Старой Кукковки пахли резко. Перегоревшими в печи дровами, табаком, морозом, с похмелья — перегаром, а пили мужики тогда ой как здорово. Женщины пахли кухней, некоторые — тяжелыми духами, и Сереже представлялось, что эти надушенные женщины никогда не стоят у дровяной плиты, хотя он, конечно же, ошибался. В те времена даже каменные дома отапливались дровами…

Утро начиналось криком петуха — соседи держали кур, потом сама собой включалась радиоточка, но можно было еще немного поспать, — с радиоточкой просыпалась мама, которой нужно было приготовить завтрак, а Сережина школа была в пяти минутах ходьбы, и он поднимался, когда через старую Кукковку проходил, сбавляя обороты, ленинградский поезд. Перестук колес поутру был не таким ярким, его заглушали прочие утренние звуки: лай собак, привычная уличная перебранка… Другое дело ночью. Если Сереже случалось проснуться посреди глухой полуночной тишины, перестук колес отдавался в голове ясно и четко. Ночные поезда проносились мимо на огромной скорости, торопясь в далекий пункт назначения. И Сереже представлялось, что однажды он тоже уедет на поезде далеко-далеко, например, в Москву. Потому что в Москве происходила настоящая жизнь. Он видел ее в кино. В кинотеатре «Строитель» перед каждым сеансом крутили киножурнал, в котором показывали, какие дома строятся в Москве, какие в Кремле проводятся елки и какие игрушки продаются в московских универмагах. Он таких никогда в руках не держал.

Сережа вообще очень любил ходить в кино: фигуры на экране были просто огромные, и он все-все понимал, что там происходит. Поэтому он давно для себя решил, что станет киномехаником. Сиди себе в будке и целый день кино крути. Какая там еще картонажная фабрика! Это врачи так сказали, что после интерната Сережа сможет работать на картонажной фабрике. Но что за радость — коробки клеить? Кому вообще нужны эти коробки, если в них разве что ботинки из магазина приносят, а потом сразу же выкидывают. Коробки то есть, не ботинки. Хотя новые ботинки Сережа тоже б с удовольствием выкинул. Эти ботинки приходилось носить с шерстяным носком, потому что купили, по обыкновению, на вырост, но даже с этим носком нога в ботинках болталась, и на второй день пятки стерлись в кровь. «Терпи! — говорила мама. — У нас у всех мозоли, и мы терпим. Еще не у каждого есть новые ботинки, многие вон за братьями всю жизнь донашивают».

Толстая врачиха сказала, что в интернате дают казенную обувь и кормят бесплатно, то есть хоть на это маме тратиться не придется. А кино в Латве тоже есть. Большой богатый поселок, не какая-нибудь дыра. И на речку, кстати, можно ходить, если разрешат, конечно. Что? Если ли там шахматный кружок? Ну-у, я не знаю. Но ты можешь взять с собой шахматы, заодно и ребят научишь играть. Надо же, ты умеешь играть в шахматы. А кто тебя научил?

У врачихи был такой противный фальшивый голос, что Сереже расхо­телось рассказывать, что он научился играть совершенно случайно, однажды задержавшись в школе после уроков. Мама возвращалась домой только поздно вечером, а на улице братья Пенкины дразнили его из-за пальто в клеточку. Пальто досталось ему от двоюродного брата. Было оно на редкость тяжелое, а рукава из-за толстого ватина сами собой торчали по сторонам, как у пугала. Вообще клетчатые пальто были тогда почти у каждого, но это было на редкость уродливое, да еще в крупную желтую клетку, как у клоуна. «Ничего, для зимы сойдет, — решила за Сережу мама. — К весне все равно вытянешься. Что же, на один сезон пальто покупать?»

Другого пальто у Сережи не было, а в школьном дворе носились братья Пенкины — Сережа наблюдал за ними в окно. День уже угасал, но братья все бегали, громко переругиваясь и кидаясь снежками, стоять у окна в гардеробе было откровенно безголово и неуютно, потому Сереже решил вернуться в класс и переждать там. Заодно можно математику сделать. Математика Сереже давалась легко: он быстро считал в уме и задачки воспринимал на слух…

***

Другие рассказы читайте в августовском номере журнала «Урал».

Текст анонса Андрей Ильенков, литературный эпизод Яны Жемойтелите. Материалы предоставлены журналом «Урал».

18.08.2021

 

 

 

также смотрите вернуться к разделу