Для того чтобы сделать портал «Культура-Урала.РФ» удобнее для Вас, мы используем файлы cookie.
Хорошо

Свежий номер журнала «Урал» (сентябрь)

Начало осени, как это нередко бывает, ознаменовалось выходом сентябрьского номера «Урала».

Поэтический раздел открывается стихами Александра Кушнера. Далее следуют стихи Евгении Риц, Евгения Каминского, Марины Кантор и Валерия Скобло. Затем следуют разговоры о поэзии в рубрике «Слово и культура», где Марина Кудимова и Евгения Риц отвечают на анкету, составленную Юрием Казариным. Ну а завершается номер стихотворением Георгия Иванова.

Повесть Вячеслава Савинова «Мост длиною в сорок лет» структурирована нумерацией глав цифрами от сорока до ноля, после чего герой выходит в самостоятельную жизнь. Несмотря на обилие второстепенных персонажей, основной темой повести становятся взаимоотношения двух людей – героя и его матери. Отношения эти очень напряжённые – не в смысле плохие, напряжённые скорее в электрическом смысле: в высочайшей степени их близости. Два рассказа Елены Балтийской – «Секретик моего детства» и «Стрекоза и муравей» – описывают переживания эмоциональной советской девочки. В первом рассказе речь о так называемых «секретиках». Но это лишь завязка событий, развивающихся стремительно и непостижимо для маленькой героини. Рассказ «Стрекоза и муравей» связан с одноименными баснями Крылова и Лафонтена. Девочка очень любит блистать на сцене домашнего театра в роли Стрекозы. Но роль отдают пришедшей в гости другой девочке… Обида и возмущение доводят её до глубочайшей рефлексии над конфликтом Стрекозы и Муравья. Героев повести Татьяны Шапошниковой «Жуть в крапинку» немало носило по миру. То они в Монреале, то в Хельсинки, но за этой внешней экзотикой кроется самая традиционная мысль семейная, о драматической личной жизни почти всех персонажей. Рассказы Галины Шапошниковой «Краюшкина» и «Вшивая Маша» отличаются вниманием к окружающей фауне. У Маши это вши, что, конечно, неприятно, а вот у Краюшкиной это волки, что гораздо хуже. В рассказе Игоря Нестерова «Молоко от коровы Рябины» изложена грустная деревенская история о том, как закололи старую корову. Но корова – только повод для не менее грустной истории о людях. «Роман в штрихах «Термитник-New» Лидии Григорьевой (впрочем, это журнальный вариант, уместившийся на семи страницах) изобилует всевозможными напастями и ужасами масштаба от личных неприятностей до вселенской катастрофы.

В «Детской» размещены четыре небольших рассказа из цикла «Скажи «люблю», а то хуже будет» Аси Петровой. И действительно, во всех четырёх тема любви так или иначе раскрывается (чаще парадоксально). Кроме того, и внимание к фауне присутствует, правда, здесь бабочки в животе и тараканы в голове.

В разделе «Почти без вымысла» Андрей Убогий в своём тексте «Дым» описывает собственно дым, но уж зато весь дым, который он видел с детства по настоящее время. Начиная со сжигаемой осенью картофельной ботвы, нескольких пожаров, курения сигар (что для некурящего автора является чистым эстетизмом) и заканчивая сожжением индийских покойников и церковного ладана.

Совсем без вымысла Рашид Хакимов написал биографический очерк «Борис, Михаил, Нида. Из жизни трёх ровесников». Борис Ельцин, Михаил Горбачёв, Нида Маслова. Первые два достаточно известны, потому автор больше внимания уделяет Ниде Масловой, которая, кстати, в отличие от Ельцина и Горбачёва, была удостоена звания Героя Социалистического Труда.

Публицистика номера представлена текстом Валентина Лукьянина «Спорить-то, похоже, разучились…» с подзаголовком «Вдогонку обсуждению «полумемуарных заметок» об Оттепели». Напомним, что в февральском номере были опубликованы его «полумемуарные заметки на полях книги Сергея Чупринина «Оттепель: события». Вокруг статьи предсказуемо развернулась полемика, уровень которой, как понятно из названия, критику показался недостаточно высоким. Конечно, относиться к советскому прошлому можно как угодно, но учтём, что другого прошлого у нас нет.

Алексей Карфидов, известный читателям «Урала» как знаток истории Невьянска, в этот раз выступает автором материала «Необходимо немедленно организовать в районе центральный краеведческий музей…» из истории Первоуральского краеведческого музея (1936-1954 годы).

В рубрике «Толстяки на Урале: Журнальная полка» опубликованы рецензии Юлии Подлубновой на публикацию Наталии Ивановой «Короче говоря. Из жизни до коронавируса» («Знамя»), Кирилла Ямщикова – на роман Алины Гатиной «Саван. Второе дыхание» («Дружба народов»), Владислава Толстова – на повесть Олега Хафизова «Журкаф» («Новый мир») и Станислава Секретова – на биографическое исследование Александра Ливерганта «Дом на кладбище» о сёстрах Бронте.

«Иностранный отдел» содержит рецензию Сергея Сиротина на новеллу британского писателя Иэна Макьюэна «Таракан». Таракан превращается в человека, и сразу в премьер-министра Великобритании. Ну и натворил дел, он же всё-таки таракан. Рецензия названа «Сатира о Брекзите».

В «Волшебном фонаре» кинорецензия Валерия Исхакова «Формула любви, или Брачный полёт муравьёв» Сериал «Единственный» (Великобритания, 2021). Здесь речь уже не о людях-тараканах, а о людях-муравьях. Как-то так совпало.

Для читателей информационного портала «Культура-Урала.РФ» есть возможность познакомиться с повестью Вячеслава Савинова «Мост длиною в сорок лет».

Вячеслав Савинов (1966) — родился в Первоуральске Свердловской области. Окончил Уральский государственный университет по специальности «Математика». Работал в Институте математики РАН, учился в аспирантуре. Затем перешел в сферу IT-технологий на автозаправочных станциях, где и работает до сих пор. В начале 2000-х гг. принимал участие в работе поэтического клуба «Лебядкин» при журнале «Урал»; тогда же в журнале была опубликована небольшая подборка стихотворений. В 2002–2009 гг. являлся одним из авторов многотомной «Энциклопедии читателя», выпускавшейся совместно Издательством Уральского университета и ИД «Сократ». В последнее время принимал участие в подготовке ряда книг издательства «Кабинетный ученый».


***

Мост длиною в сорок лет

Повесть

Невысоко, от метра до полутора над уровнем земли, колеблется тонкая, невидимая сфера.

Мало кто подозревает о ее существовании. Откуда она взялась, создана ли кем: неизвестно. Тысячелетия ей, или она — порождение сугубо нынешних времен: загадка. Но она существует; существует и воздействует на умы тех, чьи мозговые полушария находятся вровень с ней, соприкасаются с нею. То есть — на детей определенного возраста.

Дети помладше еще не доросли до сферы; они покамест пребывают в замкнутом состоянии внутреннего безмятежного счастья; но оно забудется позже — целиком и полностью. Какие-то малые искорки воспоминаний будут порой разгораться при случайных обстоятельствах, прорываться приглушенными всполохами посередь ночной тьмы, покрывающей наш начальный возраст, — но столь же быстро они будут гаснуть, не позволяя даже сообразить, что произошло.

Дети постарше уже перерастают сферу; они подмяты свалившимся на них огромным, не по росту, внешним миром, спешат поскорей вскочить на подножку его скорого поезда-экспресса, безоглядно втягиваются в его стремительный калейдоскоп… А вырастут — хвать, а будто и не было ничего особенного в тот период жизни: не за что зацепиться придирчивой памяти!

И одни только дети возраста от пяти до десяти лет пребывают в чудесном и неповторимом состоянии — пограничья двух миров. Подобно самой жизни на земле, нерешительно выбиравшейся из воды на сушу, они трепещут, покидая привычный, но уже раскалывающийся кокон, выбегают на открытое пространство и испуганно сдают назад, но пространство-то — оно манит! Зыбкие колебания этого краткого периода впоследствии составят самый ценный багаж, навсегда пребывающий с нами, рассованный по нагрудным, боковым, задним и внутренним карманам, добросовестно перекладываемый в новые одежды, когда мы перерастаем или изнашиваем старые; и в ценности и сохранности мгновений тех лет во многом заслуга удивительной сферы.

А что же происходит? А то, что в какие-то избираемые ею самой моменты сфера слабыми искорками-молниями наносит ребенку мельчайшие, неприметные, легкие уколы. Подобно коллекционеру бабочек, она пришпиливает к доске памяти картинки и сюжетики; но не убивает и засушивает их, а укладывает в анабиоз, усыпляет — до поры до времени.

Позже, много позже, когда время начинает водить шершавыми подушечками пальцев по нашим лицам и накатывать на них первые морщинки и складочки, бабочки просыпаются, вздрагивают и принимаются перебирать лоскутками своих хрупких крылышек. И подобно тому, как коленки и локти, побитые и ушибленные в детстве (и, казалось бы, давно зажившие), вновь начинают нас беспокоить в основательном возрасте, — вот подобно им просыпаются, оживают и расправляются некогда сохраненные воспоминания. И теперь они уже тут, совсем рядом, даже не надо протягивать руки! — они легко трепещут и задевают самые тоненькие наши струны. Теперь давние события кажутся не позавчерашними и даже не вчерашними, а делами всего лишь предыдущего мгновенья… Растягивавшаяся до сих пор пружинка срывается, и детство, перескочив через юность и зрелость, запрыгивает тебе на плечи — и вот оно снова рядом с тобой. Теперь уже навсегда.

Но и это еще не все. Картинки-сюжетики от сферы неприметно начинают двоиться, ты приглядываешься к ним и подмечаешь: о, они нашли себе дубли — похожие на них картинки-сюжетики из твоего настоящего! Сцены минувшие и нынешние уже держат ладошку в ладошке; они смыкаются в некое единое целое, исключающее за малоценностью события средних лет.

И мост пролегает поверх всей той ерунды, которой мы так долго питались.

И остаток жизни становится продолжением детства; и между «тогда» и «теперь» — одновременно и долгие годы, и бесконечно малый бесшовный переход.

И момент подобного свершения у каждого свой. И к нему повод.

И протяженность моста тоже своя.

Но одно только это, само по себе, — было б еще просто.

Образовавшиеся сцепки начинают питать подсыхавшие было корни жизни, но они же и окончательно оттесняют прочие, уже скудные, но покуда еще силившиеся струиться источники… и твое древо вновь живет, но теперь уже исключительно прошлым; и более не растет ни вширь, ни в вышину.

И ты не знаешь, что же это — твое второе дыхание или уже тормозной путь, благодарить сферу за наведенный мост или нет… пришла жизнь или прошла…

 40

— Вставай, сынок, вставай! Уж давно светит солнце, весь выходной проспишь!

А я не хочу вставать! Мама постелила с вечера новое белье, и оно до сих пор восхитительно свежо. Голова потонула в подушке-облаке, ноздри слегка раздаются, неспешно втягивая в себя ее прохладное блаженство. А между тем солнце действительно ведь высоко поднялось! И давным-давно отправило свои облака далеко к горизонту! Солнце просвечивает сквозь шторы, в пробивающихся в комнату лучах кружатся крохотные тельца пылинок, и их невидимые парашютики никак не дают им приземлиться. У наших единственных штор есть несколько потертостей, но они обычно незаметны благодаря искусно собранным складкам; но сейчас, под беспощадным солнечным светом, они нахально, напоказ просвечивают. На шторах вышиты лошадки, и самая потешная прореха приходится как раз на лошадиный глаз, что придает той сходство с перископом о четырех ногах.

Солнце! солнце! Оно заливает, затапливает, переполняет комнату! Я даже не знаю, везет нам с этой солнечной стороной или нет. Сколько мы сменили мест в нашем общежитии — а окна вечно на восток! С одной стороны, комнаты от этого всегда светлые, но с другой — по утрам долго не поспишь: солнце, солнце бьет прямо в глаза!

Из-за шкафа (им разгорожена комната на «спальню» и «кухню») выглядывает мама. Она поддразнивает меня забавным стишком, который мы с ней вдвоем придумали для городского конкурса иллюстрированного стихотворения:

 Я проснулся!

Потянулся!

На живот перевернулся!

И, качнув слегка кровать,

Завалился дальше спать!

Я улыбаюсь сквозь тягучие остатки дремы и, подражая рисунку-стихотворению, плюхаюсь на живот. Потом все ж таки окончательно пробуждаюсь и, поворотившись обратно на спину, поочередно приподымаю веки и сквозь ресницы гляжу на потолок. На его белом фоне перед моими глазами проплывают какие-то полупрозрачные палочки, кружочки и закорючки. Когда смещаешь взгляд в сторону, вся эта толчея шустро устремляется вослед зрачку — правда, с легким запозданием. И поэтому, когда начинаешь быстро водить взглядом туда-сюда и сюда-оттуда, народец наскоро запутывается, налетает друг на друга, сбивается в кучу, и настает полный хаос. Впрочем, долго забавляться ими скучно. К тому же если на загогулинках не сосредоточиваться, то их как будто бы и нет вовсе. Мама говорит, что если она ничего не путает со школы, то это отмирающие кусочки глазной роговицы, сквозь которую человек видит, и ничего страшного тут нет, ведь их замещают все новые и новые клетки. Впрочем, скоро я подрасту, сам пойду в школу и там-то про это и еще много про что узнаю.

Безоблачное летнее утро! Отовсюду — сверху, снизу, справа, слева — доносятся звуки проснувшегося дома, а ты еще между сном и днем; между языком и нёбом появляется сладковатый привкус, а между солнечным сплетением и пупком тоненькой ниточкой протягивается какое-то тайное щемленье — и в этот краткий миг чувствуешь: вот он, вот он, вкус твоей жизни! ты ощутил его!

За окном прохлопала крыльями птица, ей отозвался лупцуемый выбивалкой ковер, и поверх всего поплыло спотыкающееся тарахтенье мотора — такое, будто бы все детали в двигателе принялись усердно мешать друг другу. Это вывел из подвала свой старенький потешный мопед дядя Петр, которого мама велит называть Петром Константиновичем. Дядя Петр — участник войны, но он еще очень крепок и вовсе не стар. Он всегда разговаривает со мной при встрече и, слегка потрясая, жмет руку, а когда встречает маму, то пристально смотрит ей в глаза и тоже пытается заговорить. Но маме никакие Петры Константиновичи не интересны. Я знаю, что она всю свою жизнь посвятила мне, и ей никто больше не нужен, кроме сына. Который не бросит ее в старости.

— Вставай, мама, вставай! Ты ведь слышала, доктор в больнице говорила, что тебе нельзя все время лежать!

Я произношу это заклинание бессчетное число раз на дню, но оно рассыпается в воздухе мельчайшей водяной пылью: мама не желает вставать, и уговоры на нее не действуют. А поскольку любой профессиональный заклинатель скажет вам, что одними словами ничего не добьешься, что не бывает заклинаний действенных или бессильных, — а на деле все зависит от ловкости рук и уверенности, — то я вновь и вновь пытаюсь воспроизвести нужный ритуал: обхватить, приподнять, опереть, поставить на ноги.

Но мама не собирается в нем участвовать. Ее заботит поиск правды до самой последней сути. Которая (для нее очевидно) в том, что врач в отделении стационара была плохая. Просто скверная. Разозлилась, ну, что человек нарочно заболел, объявился в больнице и утруждает докторов; и вот поэтому маму быстренько спровадили оттуда и вослед понавыписывали дрянных таблеток — и что в результате? Конечно, она и не поправляется, и ей так трудно вставать! Вот пускай теперь я достаю правильное лекарство — и тогда все пойдет на лад.

А так неладно все получилось, потому что мы изначально попали не в лучшую больницу, а в ту, куда нас свезла «скорая». Между тем все (кроме ее сына) прекрасно осведомлены, что «скорые» бесплатных возят в захудалые клиники с неумехами-врачами, бывшими двоечниками мединститута, — а вот когда договоришься с неотложкой за пару-тройку тысяч, то доставят в приличную. Но ее сын бесхарактерен и договариваться не умеет. Или не хочет; и вообще он не бросает ее лишь для виду.

…Мамин монолог бесконечен и напоминает ленту Мёбиуса, потому что все время возвращается к одной и той же точке. От долгого хождения по ленте та становится шероховатой и местами протертой, мучительно напоминая мне детские шторы; на ней образуются надрывы, о которые спотыкается мамина речь; в сквозные прорехи проваливаются и там безнадежно теряются слова, которым трудно подыскать замену, — поэтому мысли путаются, сталкиваются и мешают друг другу. Но мама совершает усилие за усилием — и ее речения движутся дальше…

Теперь я должен найти правильного, пускай и платного специалиста. Который непременно будет знать верное средство, и мама быстро излечится (и пусть я заплачу кучу денег, тут уж сам виноват). А на нашу районную поликлинику надежды нет. Нет! Здешний невролог — женщина грамотная, но лечить никого не желает, потому что имеет отвратительный характер. Она ненавидит пациентов и кричит на них. Одна старушка, хорошая такая старушка, как-то раз заглянула в кабинет во время приема, так эта медичка со злости аж выскочила в коридор и долго отчитывала перепуганную бабулю. Мама рассказывала мне эту историю и раньше, удивительно, как я этого не помню; значит, я, как всегда, слушал ее невнимательно.

И что за глупости эта невролог советует: надо поменьше волноваться! Легко ей говорить, да и как это получится, когда чуть что — и начинают словно бы молоточки в голове стучать, а ведь люди кругом делают всё не так, всё неправильно, не как положено, и даже ее собственный сын туда же: вот как прикажете это стерпеть?! Ну, вот даже прямо сейчас: так было тихо-мирно, и вдруг за окном затарахтел какой-то мотор! ну не сидится людям спокойно дома, обязательно надо шуметь!

…Шум этого самого мотора внезапно отъединяется ото всего, изолируется, а потом начинает подтягивать к себе избранные звуки: вот он сплетается с шумом листвы, а вот на ветру дребезжит клеенка, которой оплетен наш балкон, ритм выбивает капающий на кухне кран — и эта совместная благостная мелодия вырывает меня из мира, в котором замкнулись два человека… пусть, пусть ненадолго, но я воспаряю над комнатой-клеткой из светлых клеточно-узорчатых стен и белоснежных рифленых плиток потолка; душа вылетает во двор и возносится двукрылой птицей над покатой крышей дома с маленькими будочками-выходами, над гаражами с облупившимися воротами, над двором школы, все ближе и ближе к небосводу: так, что строения внизу ужимаются во все более и более мелкие квадратики, теряющие осмысление с набором высоты: пока вдруг не оборачиваются элементами рисунка на обоях — и я, поплывший в своем кресле у стены, не возвращаюсь обратно…

Большую ошибку мы совершили в больнице, продолжает бормотать свое мама (не «мы», а «ты», подразумевает она). Надо было в первый же день поднести заведующей коробку конфет и сказать, что мы очень благодарны ей за внимание. Тогда бы нам назначили лечение получше, ведь отношение было бы совершенно другое. Так что, дорогой сына, слушай теперь меня внимательно, свои ошибки надо исправлять, а как же? Поэтому ты сядешь на трамвай в сторону центра, и через четыре остановки будет киоск. Там рядом еще цветочный павильончик и продают мороженое. Так вот, в этом самом киоске есть конфеты. Цены на них меньше, чем в магазине, сама видела. Дорогих покупать не надо, достаточно средних, ведь доктора все равно не знают, что почем: доктора вкалывают на полторы-две ставки, и шастать по магазинам им некогда; но ценник с коробки все ж не помешает отодрать. Теперь, когда я буду постоянно иметь дело с врачами, надо обязательно дарить им конфеты. Просто раньше я с этим не сталкивался, а теперь буду знать. Я должен дать слово, что завтра же найду киоск и куплю коробку.

***

Продолжение читайте в сентябрьском номере журнала «Урал».

Текст анонса Андрей Ильенков, литературный эпизод Вячеслава Савинова. Материалы предоставлены журналом «Урал».

08.09.2021

 

 

 

также смотрите вернуться к разделу