# Национальный проект "Культура"# Год памяти и славы

Для того чтобы сделать портал Культура Урала удобнее для Вас, мы используем файлы cookie.
Хорошо

Выберите регион, информация по которому Вас интересует.

Специальная музыкальная школа-десятилетка

Война натворила столько дел, разлучила и раскидала стольких людей, но и связала она своим лихолетьем многое и многих. Так, эвакуация в Свердловск профессоров Киевской и Одесской консерваторий дополнила профессорский состав консерватории Свердловской. Именно это усиление дало сильнейший толчок для образования первой на Урале специальной музыкальной школы-десятилетки.

И вот 30 апреля 1943 году был подписан приказ комитета по делам искусств РСФСР об открытии в Свердловске, при Уральской государственной консерватории, музыкальной школы для одаренных детей. По инициативе известного скрипача-педагога из Одессы Петра Столярского и под руководством киевского пианиста Иосифа Глезера начала работать удивительная школа. Этот клондайк талантов изобилует драгоценностями вот уже 77 лет.

О том, как все начиналось вспоминает один из первых учеников школы, сегодня народный артист РФ, педагог десятилетки, бессменный руководитель оркестра «Лицей-Камерата», профессор Уральской консерватории Вольф Львович Усминский:

«Я вошел сюда шестиклассником... Но до этого... до этого было все очень сложно. Я родился в Белоруссии, в Полоцке. Мне было десять, когда началась война. В нашем городе немцы были уже 28 июня. Мы бежали. С мамой и четырехлетней сестрой шли 200 километров пешком по страшной жаре, вместе с отступающими войсками до Калининской области, где нас погрузили в эшелоны. По пути бомбили. Через три недели привезли в Свердловск, а вечером того же дня переправили в Туринск. В Туринске я пошел учиться в обычную общеобразовательную школу. И вот однажды из Свердловска приехал какой-то торговый начальник, который, как оказалось, «кормил» Столярского. Тот начальник предложил маме показать меня знаменитому музыканту. Столярский — это первая профессиональная школа в Одессе, педагог Ойстраха... Показали. И тот меня взял.

Но что такое «взял»? Мама поехала в Свердловск, нашла у некой хозяйки угол и оставила меня там, сама уехала обратно. Некоторое время кое-как жил, потом оказывался на улице, просто выгоняли. Тогда бежал на вокзал. Билета до Туринска купить не мог — ни специального разрешения, ни денег. Так что проскальзывал в общий вагон, да и это было не просто. Ведь люди осадой брали вагоны. Контроль шел каждый час. Сидел тихо под полкой, пассажиры прикрывали меня ногами. Через восемь часов прибывали. Прибегал домой. Мама собирала мешок картошки, снова ехали в Свердловск, снова находили мне какой-то угол. И два-три месяца снова жил. Таких ребятишек у Столярского была целая команда. Мы назывались «группой особо одаренных детей». Занятия проводились в музыкальном училище, но числились мы при консерватории. Кого только не видели: Глиэра, Ойстраха... И мы понимали величие этих людей. Могли тихонько идти, например, за Ойстрахом по пятам, чтобы просто посмотреть на него. А в 1943 году профессор консерватории Иосиф Давидович Глезер задумал открыть в Свердловске специальную музыкальную школу-десятилетку по примеру одесской. Детей к тому времени набралось полно — со всего города и области. Нам отдали здание на Ленина, 13. Вспоминаю, как мы, мальчишки, в новую школу из музыкального училища через замерзший пруд тащили волоком парты. Учиться начали 23 ноября 1943 года... Однажды после урока у Столярского (я ходил заниматься к нему домой) пришел в школу и наткнулся на директора. — Столярский велел тебя приодеть, — сказал мне Глезер. Не помню, что было на мне, но, видимо, совсем лохмотья. Еще нас иногородних, малообеспеченных, подкармливали в детской столовой «Аврора» (напротив консерватории). И в целом, как-то более или менее жили. Но главное — ребята со мной рядом были такие! То, что умел я, мальчик из провинции, не шло ни в какое сравнение с их навыками. Они ведь прибывали сюда вместе со своими педагогами из Харькова, Одессы, Москвы. Во владении инструментом по сравнению с ними я был просто щенок. Хотя сегодня могу сказать, что моя жизнь сложилась намного более удачно, чем у многих из них, ко мне судьба оказалась благосклонна. Школа много дала своим ученикам. Скажем, потрясающая пианистическая школа Игумнова. Сегодня так уже не играют, технически может быть все выверено, но, чтобы рояль запел — уже почти не умеют. Что касается общеобразовательных предметов, то спрашивали с нас не так серьезно, как в обычных школах, но при этом нам преподавали потрясающие педагоги. Например, был удивительный литератор Лев Васильевич Хвостенко. Человек, который спустя время в Ленинградском университете читал студентам Шекспира в подлиннике. Представляете уровень? Он, например, говорил, что надо писать сочинение, а как писать — не объяснял, ждал, чтобы мы по-своему высказались. На уроках он садился возле печки (в школе было печное отопление), а мы вокруг него, и читал нам, к примеру, Маяковского, а потом спрашивал, что мы по этому поводу думаем. Учил нас думать над произведениями. А музыкальную литературу нам читал лектор филармонии — Самуил Ильич Рубин. Мы шли в филармонию (это же был наш второй дом, мы оттуда не вылезали) и слушали. Например, послушаем Четвертую симфонию Чайковского. А потом Рубин нас спрашивал, что мы услышали, что думаем. И все думали по-разному, понимаете, и имели право высказать свое мнение. Физику у нас вел профессор университета. То была занимательная физика, невероятно интересная. Так же и с математикой. Словом, мы выросли далеко не безграмотными людьми. Все дело в том, что наш директор приглашал в школу преподавать только педагогов, которых встречал в филармонии, завсегдатаев, то есть тех, кто интересовался музыкой, любил ее. И эти люди понимали, что для нас самое главное именно музыка.

Одним из самых первых хранителей традиций школы стал отдел специального фортепиано. До недавнего времени им руководила Мирра Исаевна Олле, почти с основания десятилетки ревностно пестовавшая классические устои музыкального воспитания:

"Десятилетка выпустила первых своих музыкантов в победном 45-м. Я в том же году по распределению после окончания консерватории пришла сюда работать. Конечно, сначала классы были сборные, маленькие. В общем, становление, оно всегда такое неровное. Но жизнь кипела. То время, 1943 год, когда открылась десятилетка и начало работать наше фортепианное отделение, характеризовать не нужно. Очень тяжело было. Не надо забывать, что история школы неразрывно связана с историей консерватории, музыки вообще. Тогда Свердловская консерватория приютила практически в полном составе киевских коллег. Жили все вместе в нашем общежитии, в старых, ветхих бараках (я тогда была студенткой консерватории, приехав из Челябинска, тоже жила в общежитии). Голод был страшный. Но удивительно, мы чувствовали себя счастливыми только от осознания того, с кем мы получили возможность общаться. Здесь играли такие музыканты, такие пианисты! Студенты из филармонии просто не вылезали! Знаете, помню все: на какие лекции ходила, какие концерты слушала. Единственное, чего не помню — что ела. Но этого не помнит никто. Выжили — были молодые, крепкие, тянулись к прекрасному. Нас окружали великие музыканты из обеих столиц и вся киевская профессура. Из Петербурга — Наталья Иосифовна Голубовская, представители московской школы, великие ученые — Мазель, Цукерман. Два с половиной года у нас работал профессор Московской консерватории Генрих Густавович Нейгауз. Его в первые годы войны, из-за польско-немецкого происхождения, сначала на восемь месяцев посадили, а затем выслали из Москвы в Сибирь. В Свердловске в то время работали его ученики — Марк Гелис, Берта Маранц и Семен Бендицкий. Им удалось похлопотать за профессора перед первым секретарем обкома партии Василием Михайловичем Андриановым. А у партийного работника, к всеобщему счастью, было двое детей... талантливых детей, ставших впоследствии нашими учениками. Кстати, сын Андрианова Миша, окончивший потом Московскую консерваторию, стал прекрасным музыкантом, и спустя годы он, уже профессор Михаил Васильевич Андрианов, был ректором нашей консерватории.

Благодаря нашим наставникам, которых мы уважали, обожали, которым подражали, в нашем стиле преподавания сохранялась самоотверженность. Мы всегда отдавали ученикам все, что могли. Интересовались ими, работали сверх всяких академических часов, что, кстати, есть и сегодня. Рождение талантов в этой школе — постоянное, перманентное — обусловлено тем, что воспитатели, учителя сами необыкновенно талантливы. Нам необычайно повезло, что трудились под руководством выдающихся музыкантов и очень интересных личностей. И эти образованнейшие люди щедро делились и своим талантом, и своими знаниями. Они хотели воспитывать и воспитывали. И совершенно не гнушались самыми будничными вещами в обучении. А для нас они были звезды, на которые мы смотрели, стараясь получить хоть частичку их света".

Кадр из к/ф «Искреннее звучание»